Banner -Maison De Vin

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ ОБ ЕВРОПЕЙСКОМ ИСКУССТВЕ, ВИНОДЕЛИИ, ГАСТРОНОМИИ И ЖИВОПИСНЫХ ЛАНДШАФТАХ, НА СЦЕНЕ КОТОРЫХ ВСЕ ЭТО ИМЕЕТ МЕСТО БЫТЬ

ТОРУС ТОРВАЛЬДССЕН
ТОРУС ТОРВАЛЬДССЕН

Сентиментальное странствие по Европе в поисках обретенного времени

В эту минуту вошел Базен, неся шпинат и яичницу. - Беги, несчастный! - вскричал Арамис, швыряя ему в лицо свою скуфейку. - Ступай туда, откуда пришел, унеси эти отвратительные овощи и гнусную яичницу! Спроси шпигованного зайца, жирного каплуна, жаркое из баранины с чесноком и четыре бутылки старого бургундского! Давайте пить, милый д' Артаньян, давайте пить, черт подери, давайте пить много, и расскажите мне обо всем, что делается там!

Александр Дюма, «Диссертация Арамиса», глава XXVI.

Эльзасский рислинг

Первые впечатления от знакомства с глотком рислинга из Эльзаса (к примеру, Riesling Grand Cru Frankstein, Dambach-la-ville)-потрясающий воображение и ощущения взрыв вкуса и насыщенного аромата: освежающая комбинированная палитра из цитрусовых плодов и зеленого яблока, пряный и долгоиграющий полутон душистых полевых трав и деликатный ньюанс спелых и сочных абрикосов, придающий еще большую глубину этому великолепному вину.

Здесь, у подножья древних Вогезов, на вечнозеленых виноградных склонах созревает великолепный и царственный рислинг, император эльзасских вин. Столь свежее по вкусовым ощущениям и изумительное вино, казалось бы, само для своего рождения выбрало эти сказочные и живописные ландшафты: бездонное, как океан, голубое небо, древние полупрозрачные на фоне горизонта горы, укрытые реликтовым лесом, раскинувшиеся на многие километры пестрые ковры долин из цветов и ароматных трав.

Среди вековой тиши соснового бора слышен хрустальный перезвон прозрачного лесного ручья. Вода в нем, как эльзасское вино-вкусная и освежающая. Спелые виноградные гроздья медового муската свисают с плодоносной столетней лозы. В гнезде на средневековой башне городских ворот грациозные аисты творят свой древний священный ритуал, привлекая взгляды многочисленных прохожих.

Заблудившись на пасторальном склоне, среди лабиринта виноградных рядов, открываю с помощью резного деревенского штопора бутылку зеленого стекла-знаменитую эльзасскую «флейту»-и окружающий воздух моментально наполняется чарующим интенсивным ароматом волшебного рислинга, в котором сконцентрирована вся суть местного рустикального пейзажа.

Ты делаешь небольшой пробный глоток этого божественного напитка, прямо из горлышка бутылки без соблюдения какого бы то ни было этикета-к чему весь этот вздор и ненужный пафос-ведь это так прекрасно и обворожительно, и многовековая история этого чудесного края проплывает неспеша перед твоим мысленным взором, паря над ликующими от солнца вечнозелеными эльзасскими виноградниками.
08.09.2012


Натюрморт

Вот старая прялка в седой паутине,
Как серая птица. Попавшая в сеть.
Вот птицы, которым не петь, на картине,
Которой уже никогда не висеть...

Николай Зиновьев, «На чердаке»

Порой возникает странное и не совсем осознанное желание создать о своей маленькой и никчемной жизни потрясающее, масштабное и эпическое полотно: с великими кровопролитными сражениями, дальними мореплаваниями, судьбоносными открытиями неизвестных континентов и иными будоражущими воображение событиями.

Но на деле, все эти претенциозные красочные полотна почти всегда умещаются в размер небольшого скромного натюрморта с истрескавшейся от тончайших кракелюров поверхностью, на котором в полнейшем беспорядке представлены никак не связанные друг с другом предметы человеческого быта: заржавелые ключи от уже давно утерянных замков, пустые и запыленные раковины виноградных улиток, покрытые зеленью монеты уже давно несуществующих империй и царств, засушенные виноградные листья и витиеватые обрезки лозы; полуистлевшие листы чьих-то писем, купленных неизвестно зачем на «блошином рынке», треснувшие бокалы тончайшего стекла с остатком уже неизвестных ныне вин; заточенные до основания карандаши, засохшая смола иерусалимской сосны, скорлупа грецкого ореха, цветок эдельвейса приклееный на кусок старого картона, церковная свеча в красной склянке из амьенского собора; учебник по истории средневековой Франции, рассыпающийся от легкого прикосновения, китайские костяные статуэтки, стекляные шары в духе Макса Эшера, из которых он создавал целые вселенные подобно Демиургу; винтажные дагерротипы с изысканным сепийным изображением давно ушедших из этого мира людей...

Не удивляйтесь странному и эксцентричному сочетанию предметов на данном натюрморте: все это вполне соответствует необычной манере жизни самого анонимного художника представленного перед вашим взором полотна.

Жизнь его была странной-не из числа тех «нормальных» жизней так называемых «нормальных» людей. Совсем никакого comme il faut. Скорее наоборот. Хотя, кто знает это наверняка? Здесь, в общем-то, нечему было завидовать и нечем восхищаться. Впрочем, что касается объстоятельств его смерти, в этом вопросе также не было никаких неожиданностей и сюрпризов для зрителей: она, смерть его была крайне странной и необычной.

Хотя, это уже совсем другая история.
01.09.2012


Баден-Баден в пол-литра

Где, с кем и когда выпить и закусить в Баден-Бадене?

Погреб мой гостеприимный
Рад мадере золотой
И под пробкой смоленой
Сен Пере бутылке длинной.
В лета красные мои,
В лета юности безумной,
Поэтический Аи
Нравился мне пеной шумной,
Сим подобием любви!

А. С. Пушкин, «Послание к Л. Пушкину».

У них свои бывали сходки,
Они за чашею вина,
Они за рюмкой русской водки…

А. С. Пушкин, «Евгений Онегин», глава X, XIII.

Жизнь дается человеку только один раз,
и прожить ее нужно так,
чтобы не ошибиться в рецептах

Венедикт Ерофеев, «Москва-Петушки».

Как говорил один из героев второго плана одного популярного некогда российского кинофильма «Пьянство не надо расценивать как порок воли, а лишь как движение огорченной души!». И мы с этим не можем не согласиться, ибо народная тяга к алкоголю-вещь сугубо духовная, так сказать, духовная жажда народа, а никак ни аспект его волеизъявления или, наоборот, его паталогического безволия.

Беспристрастное познание истины посредством употребления алкогольных напитков-вот предмет нашего небольшого, но увлекательного исследования. Помнится, что еще наши старшие товарищи из Древнего Рима авторитетно заявляли-In vino veritas, а самый рустикальный и буколический римский поэт, духовный предтеча в поисках истины и изгнаний, так сказать, нашего Александра Сергеевича, Квинт Гораций Флакк (в простонародье-просто Гораций) неоднократно на дружеских посиделках с местными молдавскими пастухами весомо предупреждал-Carpe vinum!, что в вольном переводе с мертвой латыни может означать следующее «Спеши пить вино, чтобы словить вечно ускользающую истину!». Вот так и не меньше!

Конечно, так высокопарно рассуждая о древней и сакральной традиции потребления алкогольных напитков, я не беру в расчет тех примитивных, невежественных и банальных пьяниц в стиле раннего Рабле или Ромен Роллана, чье, так сказать, душевное движение (при наличии души, как таковой, конечно!) распространяется в скудном и далеко не пасторальном ландшафте желаний, между стаканом заурядного и низкокачественного шнаппса (водки, самогона, чачи etc.) и дежурным бутербродом с докторской или краковской колбасой.

Слова мои предназначенны для Вас, неофиты высокого стиля, для тех романтических и полных внутреннего трепета и поэтической кроткости натур, которые при упоминание названия Фалерн сердцем слышат шум тирренских волн и ощущают сладостный шепот морского бриза на побережье Бриндизи, а при произношении номена Montrachet, становятся на колени и снимают шляпу.

Возьмем, к примеру, таких безусловных титанов творческого и героически-эпического алкоголизма на благо государства и идеи государственности, как Модест Мусоргский, А. С. Пушкин, Антон Чехов, поэт Тютчев, Венедикт Ерофеев, наконец! Было бы безумием и самоубийственной ошибкой заявлять, что эти анахореты духовной и творческой жизни сжигали себя в алкогольной топке. Скорее, алкоголь был топливом для их творчества.

Папаша Дюма, известный не только описанием попоек среди мушкетеров и прочих наемников капитала, но и своими незаурядными кулинарными пристрастиями и познаниями, по воспоминаниям современников вина не пил совсем, вставал в 6 утра, делал гигиеническую гимнастику и сразу-за романы! Но несмотря на эти странные и противоречивые свидетельства, был большим знатоком и поклонником шамбертена, монтраше, божанси и сотерна. Вот и не знаешь, чему верить. Стоит все же усомниться в его категорическом отказе от употребления веселящих душу и иные органы напитков.

Не знаю, как пили в Версале в блистательные времена «Короля-Солнца», говорят, что пили много и со вкусом. Не знаю, в Версале не был и под юбку англицкой королеве, так сказать, не заглядывал. Но зато знаю, как пьют в России и Германии. Пьют много и основательно. Не всегда со вкусом, но зато-с настроением. Русский мужик отдавая должное беленькой, не забудет и про закуску (об этом аспекте правильного пития оной в достаточной мере в свое время поведал Владимир Гиляровский в своей бессмертной исповеди о времени и о себе «Москва и москвичи»), в то время, как немецкий гражданин предпочитатет «отобедать» благородной и не лишенной изысканности смесью шнаппса, киршвассера или бранда с пльзенским пивом, то есть чистейшим «ершом» по-нашему, да еще и без закуски, что для русского выглядит просто как дикость и полный обскурантизм.

Про алкогольные традиции финнов и других ни в меру необразованных и примитивных народов я говорить здесь не буду, боясь распугать и так немногочисленных читателей сего манускрипта.

Будучи как-то проездом в северо-итальянском городке Виченца, что расположен недалеко от Венеции, решил отобедать в местном ресторане, что, собственно говоря, и сделал с удовольствием. Я был, однако, шокирован тем фактом, что некая итальянская семья благочинного вида, встав из-за стола и удалившись прочь, оставила после себя недопитые полбутылки красного сухого вина. И это были пять человек. Это же чистейшая дичь, судари вы мои! Чистейшая. Да видели ли вы что-то подобное где-нибудь в России? Про Финляндию я многозначительно промолчу.

Друзья мои, не будем бояться смотреть правде в лицо! Александр Сергеевич, незаходящее солнце нашей поэзии, наше всё, по авторитетному высказыванию Аполлона Григорьева, любил выпить. Да, ещё как! Пил много и со вкусом. Пил в Петербурге и в Москве, пил в Рязани и в Кишиневе, где он только не пил. Закусывал лабарданом, грибами и любимым блюдом из печенного картофеля, им же и изобретенного. Картофелем «по-пушкински». Каждое второе четверостишье у Пушкина посвящено винопитию и дружеской попойке. Вспомните хотя бы это, хрестоматийное, из школьной программы «Я пью один, и на брегах Невы меня друзья сегодня именуют...». И что же, mon dieu, мы из-за этой вольности великого поэта станем меньше любить Пушкина. Конечно, нет.

Модест Мусоргский, который по воспоминаниям его собутыльника Римского-Корсакова пил не просыхая и часто валялся в придорожных канавах, нам разве не мил и не является культурным достоянием всего русского народа? Из-за того, что Модест Петрович любил коньяк и беленькую народу на «Хованщину» меньше ходить не стало, а скорее, даже наоборот.

А кто не пьет, назови?!,-воскликнем вослед за колоритным персонажем фильма «Покровские ворота». Вся русская интеллегенция, если уж быть честным самим с собой, пила, пьет и, можно не сомневаться, будет пить и дальше. Тютчев пил, Фет пил. Некрасов, который, как никто другой знал, кому на Руси жить хорошо, тоже пил. Пил Глеб Успенский и поэты Анненский и Надсон. Гончаров пил и заставлял пить Обломова. Пил князь Вяземский, поэт по совместительству. Вот Гоголь не пил-здоровье не позволяло, зато очень хотел. Граф Толстой вливал в себя Моэты и Редереры литрами до тех пор, пока не облачил себя в мужицкую льнянную рубаху и не надел кирзовых сапог. После этого он перешел на водку. Чтобы быть как мужики. Это он называл «непротивление злу насилием». Салтыков-Щедрин пил и ругался матом. Пили Белинский и Герцен в Лондоне на пару. Потом разбудили Ленина, который уехал сразу в Женеву и хлестал там шампанское не переставая, вместе с Инессой Арманд.

Драматург Островский пил запоями, в этом деле он мог даже конкурировать с композитором Мусоргским; Антон Павлович Чехов предпочитал шампанское и медицинский спирт (по старой докторской привычке). Доктор Астров из знаменитой пьесы «Дядя Ваня»-автобиографический портрет Чехова. Даже перед смертью Антон Павлович выпил бокал ледянного шампанского, после чего констатировал растерянным окружающим почему-то на немецком «Ich sterbe!». По-видимому, сказалось эйфоричекое действие реймского вина с газами.

Про советских литераторов и музыкантов я вообще не говорю: тогда пили все, всё и много. Булгаков пил. Пастернак пил. Маяковский с Есениным пили так, что забывали в каком кабаке находились накануне. Есенину даже пришлось написать путеводитель по питейным заведениям «Москва кабацкая», чтобы как-то ориентироваться на местности после обильных возлияний. Пил Островский (это другой, который сталью и сплавами занимался) и Шолохов на тихом Дону. Бунин пил в Ницце, в эмиграции. Пил будь здоров, достаточно почитать «Темные аллеи», чтобы в этом убедиться. Когда закончились деньги, впал в депрессию. Правда, потом из Стокгольма позвонили, от Нобеля и деньжат подбросили. Короче, спасли русского писателя.

Максим Горький, нижегородский буревестник, пил на острове Капри кориандровую и лимончеллу, одев белый костюм, теннисные туфли и соломенную шляпу. По возвращению в СССР перешел на «Столичную» и «Зубровку»: так повлияли на него «героические» картины, увиденные во время экстремальных агитационных туров по Беломорканалу.

Про Твардовского мы здесь вообще говорить не будем-за него всё Теркин сказал. Про Евтушенко и Рождественского-отдельная тема.

Наши генсеки тоже пили будь здоров: Сталин любил полуночничать с сухими грузинскими винами, это единственное, в чем он отошел от заветов Ильича-шампанское терпеть не мог из-за изжоги, а с ним вмести, и Инессу Арманд. Хрущев, тот по простоте своей, больше налегал на беленькую и закусывал репчатым луком, что порой приводило к неадекватным поступкам, как в случае с «кузькиной матерью» и демонстрацией мужских ботинок на ассамблее ООН. Брежнев смаковал французские коньяки и шотландские односолодовые виски-хорошо сочетались с сигаретами «Мальборо»; Андропов к алкоголю относился презрительно, предпочитая джаз, поэтому скоропостижно умер. Черненко просто умер. Горбачев горячительными напитками пренебрегал и в следствии этого пошел во все тяжкие: развалил СССР, объединил Германию, а теперь рекламирует на фоне останков Берлинской стены заурядные дорожные сумки от Louis Vuitton. А что ему еще остается делать?


I.

Выйдя из современного, облаченного в стекло и аллюминий, термального комплекса Caracalla или из классической громады римско-ирландских бань Friedrichsbad (это первейшие места, где Вы должны непременно побывать, будучи проездом в Баден-Бадене) сразу чего-нибудь выпейте! Пренеприменно. От этого зависит Ваша будущая жизнь и впечатления от Баден-Бадена. Ф. М. Достоевский в свое время проигнорировал данное предложение и все это закончилось для него глубочайшим неврозом и сильнейшей депрессией, что повлекло за собой потерю драгоценного здоровья, денег и жизни.

А зачем терять время попусту. Всенепременейше, выпейте! Зайдите в ближайший чешский ресторан «Пражская горница» и хлопните для начала рюмку охлажденной Бехеровки. Это то, что Вам нужно после местных бань. И сразу, в догонку, вторую. Теперь закажите бокал знаменитого чешского пива (оно у них отменное!) и залейте томящююся в ожидании любви и неги в вашем желудке ароматную анисовую Бехеровку. Эффект будет потрясающий. Я Вас уверяю. Клянусь здоровьем парадоксального солдата Швейка! Ну что, хорошо пошла? А Вы не верили. Теперь выпейте еще стаканчик Бехеровки и молниеносно ложку горячего борща со сметаной, приготовленного по рецепту еврейского повара из Праги Александра Фроймовича. Потрясающие ощущения, не правда ли?

Теперь можно расслабиться, ощутив в теле необыкновенную легкость и негу, неспеша наслаждаться борщом и пить холодное пльзеньское. В разностороннем меню ресторана также занимает особое место знаменитая молодая утка по старочешскому рецепту из печи с моравской квашенной капустой и кнедликами и тушенный в красном вине аппетитный фазан по-богемски. А что Вы скажите относительно пльзенского сочного гуляша с кнедлями по рецепту старого пражского пивовара Водички, известного своими проделками, приятеля солдата Швейка или ливерных кнедликов по-домашнему с маринованной в вине капустой? Или традиционного чешского салата по-карлсбадски или пражской ветчины с хреном и деревенским хлебом?

Так что не теряйтесь, помните, что сказал старина Гораций «Лови момент!». Время быстротечно, поэтому реагируйте быстрее на те радости и удовольствия, которые Вам дарит жизнь.

А мы с Вашего позволения пойдем дальше, выпьем чего-нибудь горячительного!

Пройдя сотню-другую метров по мощенной улице Гернсбахер, заглянем в традиционный баварский ресторан Löwenbräu и вмажем гаубичным залпом «Большой Берты» рюмку ароматного шварцвальдского киршвассера, заполировав затем этот бесподобный нектар большой кружкой темного баварского пива.

И в вашей голове в ту же секунду торжественно раздадутся чарующие звуки незабываемой увертюры Рихарда Вагнера из оперы «Парцифаль». Захотите дослушать оперу до конца, закажите еще пару больших кружек мюнхенского светлого и порцию баварских белых сосисок со сладкой горчицей: теперь можно сэкономить на билетах в Байройт.

Если проснулся аппетит, а он, как известно, приходит всегда во время еды, по меткому замечанию эпископа Мэнского, тогда обязательно побалуйте себя гигантской свинной рулькой с гарниром из кислой капусты и традиционных кнедлей по-баварски. Наслаждаясь нежнейшим мясом, не забудьте выпить за здоровье эпископа Мэнского!

Мы же, оставив вас на время наедине с порцией великолепной свинины и с не менее великолепными, молодыми и аппетитными баварскими пастушками, продолжим свой нелегкий путь в поисках истины и всечеловеческого счастья.

Правда, далеко нам идти не придется: прямо напротив входа в ресторан Löwenbräu мы обнаружили маленький и уютный эльзасский погребок под таинственным названием La Casserole.

Внутри пасторально горят свечи и молчаливые, но дружелюбного вида пожилые люди, с глубоким чувством внутреннего достоинства неспеша едят традиционные эльзасские «пироги с огня», tarte flambée.

Не будем нарушать их покой и ценнейший медиативный вечерний настрой-мы здесь по другому поводу: жахнем или «зальем за воротник» пару бокалов знаменитого эльзасского рислинга или гевюрцтраминера. Оно того стоит!

Заказав вино, томимся также и в ожидании оригинальных виноградных улиток в зеленом чесночном соусе, любимого блюда знаменитого французского художника и гравера Густава Доре, уроженца города Страсбурга.

И вот вино и улитки принесены. Пейте ароматное и прохладное светлое вино из Эльзаса! За ваше здоровье! Оно просто восхитительно, кажется, что можно выпить такого вина целое море. Но будьте бдительны: легкое на первый взгляд, оно тем не менее, при значительном его употреблении, способно создать некоторые сложности при дальнейшем вашем передвижении. А теперь моментально, на язык горячих улиток, пока они не расползлись, хотя они и печенные. Ну как? Не зря мы заглянули в этот скромный дворец Лукулла? Вижу по вашим глазам, что не зря. Слышу по вашему аппетитному причмокиванию, что недаром.

Продолжение следует...


Шамбертен Бонапарта

В моем словаре нет слова «Невозможно»

Наполеон Бонапарт

Цистерцианский монастырь в Лихтентале, одном из кварталов Баден-Бадена, является одним из древнейших христианских религиозных комплексов на территории Западной Европы.

Являясь ветвью бенедиктинского Ордена, основанного Святым Бенедиктом Нурсийским в 529 году на горе Монте Кассино в Кампании, Орден цистерцианцев берет свое начало от небольшого местечка Сито в Бургундии, где 21 марта 1098 года аббат Робер Молемский вместе с 30 другими монахами основал первое аббатство Ордена.

Цистерцианский монастырь в Лихтентале (Lucida Vallis-лат.) был основан в 1245 году маркграфиней Ирменгард Баденской, вдовой маркграфа Германа V.

Монастырь известен не только своей готической архитектурой, древней часовней князей-семейной усыпальницей баденских маркграфов и изумительной по красоте аллеей с древнейшими в Европе катальпами, трубным деревом, но и великолепной коллекцией религиозно-культовых артефактов христианства эпохи Средневековья: фрески со сценами распятья XIII века, живописный алтарь, созданный в позднеготическом стиле «Лихтентальским мастером», с фрагментами сказаний из «Золотой легенды» Якова Варагинского; ценнейшие христианские пергаменты с текстом Евангелия и жития святых; золотой нагрудный крест, усыпанный бриллиантами, дарованный монастырю в 1814 году женой русского императора Александра I, императрицей Елизаветой (Луиза Баденская).

Одним из уникальнейших раритетов, хранящихся в винном погребе аббатства является деревянный ящик с вином, подаренный лихтентальскому монастырю в 1799 году Первым консулом французской республики Наполеоном Бонапартом, участвовавшему в то время в Раштаттском конгрессе.

Это деревянный ящик состоящий некогда из 24 бутылок превосходного старого бургундского вина, Charmes-Chambertin Grand Cru урожая 1797 года.

Некоторое количество бутылок шамбертена было даровано аббатисами монастыря почетным гостям и знаменитым историческим персонам того времени: так в 1814 году одна из бутылок была преподнесена в качестве дара русскому императору Александру I Благословенному («изобретательному Византийцу» по определению самого Наполеона) за военные кампании 1813-1814 годов и за взятие Парижа; одна из бутылок наполеоновского Charmes-Chambertin Grand Cru была дарована монастырем в качестве утешительного жеста раненому в шею на Лихтентальской аллее утром 14 июля 1861 года радикальным студентом Оскаром Беккером прусскому королю Вильгельму I, позднее ставшему кайзером Германского Рейха.

Раритетное вино Charmes-Chambertin урожая 1797 года, подаренное Наполеоном лихтентальскому монастырю возможно увидеть лишь с личного разрешения аббатисы Марии Бернадетты Гейн.
12.12.2011


Французский Сад

Il faut cultiver son jardin

Voltaire

Вечерний воздух юга сладко благоухал нежнейшими цветами померанца и спелого бергамотового плода. С полей, погруженных в вечернее теплое марево, накатывали ароматные волны душистой лаванды.

Для того, чтобы сей пасторальный пейзаж стал бы совсем идеальным не хватало лишь присутствия юного и романтичного трубадура, какого-нибудь Пейре Видаля или Гийома де ла Тура, в прошлом жонглера из Перигора, шепчущих свои проникновенные рондо, растворенные в сладчайшем нектаре «миннэ» и leys d’amors «даме сердца» при мерцающем свете звезд на южном небе-«Любовию ведомый, любви я странник, пилигрим любви...».

И действительно, взглянув на небо, словно покрытое бархатом и переливающееся алмазным сиянием звезд, на фруктовые сады, полные спелых плодов, к которым только стоит протянуть руку, чтобы их сорвать, на воду в ключевых источниках, которая по вкусу напоминает страждущему сладкие вина Руссильона, становится совершенно понятным почему трубадуры были столь веселым и беззаботным народом, способным случайно заглядевшись в пути на хорошее личико, не спешить добраться до ближайшего замка, где можно надеяться на сытный ужин и ночлег.

Расторопный и неутомимый молодой гарсон, по говору-явно выходец из Эльзаса, незаметно для меня и весьма ловко подливал в мой постояно пустеющий бокал багрянно-красный бордосский нектар, получивший свой «аттестат зрелости» в знаменитых каменных подвалах графини Лонгвиль де Лаланд в прелестных окрестностях коммуны Пойяк.

Пригубляя изумительное на вкус и благородное по своему происхождению вино, я жадно втягивал ноздрями густой ароматный воздух цветущих и живописных окрестностей, наблюдая в полглаза за тем, как резвяться на зеленой лужайке парка трое симпатичных малышей лет четырех-пяти.

Жизнь не стоит на месте, несмотря на все перепетии истории, в том числе и французской: местами величественной, местами кровавой, местами пошлой до тошноты Сартра.

В каком из этих малышей сегодня течет благородная кровь принцев Конде, Монморанси или Талейранов из Перигора? Кто из них, даже не зная этого, ежедневно наполняет свое маленькое сердце кровью мучеников и благородных героев? Кто кровью предателей, убийц и палачей?

В ком-то из этих невинных карапузов струится кровь великих интриганов и искусных шарлатанов прошлого подобно кардиналу Рогану, бесстыдно похитившему «ожерелье королевы» или средневековым алхимикам Раймонду Луллию или Николя Фламелю.

Вероятно, безвинно пролитая в марте 1804 года во рву Венсенского замка по приказу Наполеона кровь герцога Энгиенского, великолепного принца крови Луи Антуана Анри де Бурбон-Конде, взывала в этот пасторальный вечер к памяти и справедливости из бескрайних бездн вечно равнодушной Вселенной. Из недр извечного космоса.

И чем больше опустошался мой бокал, принимая облик стеклянных шаров во множестве изображенных на полотнах Иеронима Босха и фламандских мастеров гастрономического натюрморта, тем обильнее насыщались вызывающим рубиново-красным оттенком полуистлевшие страницы французской истории, все более открывающиеся перед моим изумленным внутренним взором.

Помнится, старик Вольтер призывал своих в меру просвещенных читателей и поклонников «Возделывать свой собственный сад»-Il faut cultiver son jardin, воспользовавшись сим щедрым и бесплатным советом великого французского мистификатора, я с какого-то момента своей скромной жизни стал «взращивать» силой собственной фантазии свой небольшой «французский садик» - Le jardin de France в казематах своей беспокойной памяти.

Этакое место внутреннего отдохновения и ментальной релаксации на случай неизбежных утрат. Кто и что только не побывало в этих многочисленных сумрачных кельях, уходящих своими невидимыми корнями в глубины туманного прошлого и прорастающих шелестящими на ветру кронами в день грядущий: иногда я слышал уставшую поступь старика Вателя, при скудном пламени восковой свечи бредущего в темных лабиринтах безвозвратного времени в сторону господской кухни для того, чтобы снять дежурную пробу с нового соуса для мяса и проверить качество и консистенцию Tuber melanosporum, более известного как чёрный перигорский трюфель, специально заготовленного для праздничной трапезы принца де Конде по поводу блестящей победы над испанцами при Рокруа; порой в поле моего зрения появлялся сердитый и мрачный маленький «корсиканец»-Le Petit Caporal, облаченный в серый сюртук и неимоверно большую суконную треуголку на голове, схожую по виду с силуэтом острова Святой Елены: прихлебывая из хрустального бокала резервный шамбертен гран кру, он с недоумением и раздражением разглядывал исподлобья закопченные от дыма древние греко-русские иконы, облаченные в золотые оклады и осуждающе глядящие на него с побеленных стен московских храмов опустевшей имперской столицы.

Москва встретила Великого Императора неприветливо: опустошением, разорением, пожаром и пеплом, голодом и смертью. И ощущая на своих плечах этот тяжелый и красноречивый взгляд русской Божьей матери и многочисленных Святых, он понял, что это начало конца его императорской Великой Армии, прошагавшей с триумфом сквозь Австрию, Германию, Испанию, Польшу.

Это начало его собственного конца. Император медленно потягивает рубиновый шамбертен, пытаясь впасть в забытье, но все было напрасно: хитрые византийские роскосые глаза Богоматери неумолимо свидетельствовали о закате его мирской славы и кратковременного светского величия. Конца удовольствий, игр и разнообразия.

С древней высоты рыже-терракотовых, как запекшаяся на солнце кровь, кремлевских стен он с видом печального и обманутого триумфатора бросает взгляд на своих славных когда-то драгунов, кирасиров и гусаров-Enfants de la Patri, собирающих последний урожай заморских трофеев. Это пир во время чумы. Это последняя тактильная радость обреченных на погибель победителей пустоты и тления.

Как-то во время ночной грозы, в пугающих отстветах молнии, на ступеньках полуразвалившегося от времени лестничного пролета, я разглядел согбенную и жалкую фигуру беззащитного старичка.

Когда-то его имя, даже произнесенное шепотом, внушало животный ужас и страх жителям Парижа, да и всей Франции: Шарль-Анри Сансон, старик Шарло, палач города Парижа, «король» заплечных дел мастеров.

Теперь эта смертельно усталая человеческая развалина боится каждого шороха и каждого скрипа половицы; в завывании ветра ему слышаться забытые, но такие близкие для его слуха, голоса Дантона, Демулена, Робеспьера, Марии Антуанетты и, конечно, Его Величества длиноволосого Гражданина Луи Капета, короля Франции Людовика ХVI.

Часто, гуляя в саду, старик Шарло разговаривает с цветами, которые он любит и ласкает в своем забытьи:

...пропускает
сквозь пальцы стебель лилии - нагнувшись
над цветником, - лишь гладит, не срывает,
и нежною застенчивой улыбкой
весь озарен...
Да, лилии он любит, -
Ласкает их и с ними говорит.
Для них он даже имена придумал, -
Каких-то там маркизов, герцогинь...

Владимир Набоков, «Дедушка», 1923.

© Торус Торвальдссен, 21.12.2011. Баден-Баден.


Сны Императора

Тому, кто здесь лежит под травкой вешней,
Прости, Господь, злой помысел и грех!
Он был больной, измученный, нездешний,
Он ангелов любил и детский смех.

Не смял звезды сирени белоснежной,
Хоть и желал Владыку побороть...
Во всех грехах он был — ребенок нежный,
И потому — прости ему, Господь!

Эдмон Ростан, «Эпитафия»

Ah, mieux vaut repartir aussitôt qu'on arrive
Que de te voir faner, nouveauté de la rive.

Edmond Rostand

Ах, лучше уехать тотчас по приезде,
Чем видеть, как становится блеклой новизна берегов.

Эдмон Ростан

Бывают сновидения подобные легкому дуновению сирокко над прибрежной полосой океана или над прозрачной галькой пляжной линии Адриатического моря в Бриндизи: они столь мягкие и изысканные, что ищешь любым способом продолжения этого сна, столь внезапно прервавшегося и ускользающего в не-бытие. Но все напрасно, сколь не прискорбен этот факт: взамен тому будоражещему душу сказочному сновидению являются лишь бледные тени воистину гипнотических шедевров.

Однако, сны Императора были совсем иного рода: они были яркими и гипер-реалистичными, особенно здесь, в поместье Лонгвуд, где майский сад был полон умопомрачительных ароматов жимолости, чайных роз и померанца.

Было ли это полыхающее марево над Бородинским полем, клубы черного дыма над золотыми куполами московского Кремля или тяжелый удушливый пороховой туман у стен Ваграма: все казалось столь натуральным, что даже в глубине своего сновидения Он явственно ощущал запах дыма и будоражущий и такой древний солоноватый привкус крови на своих губах.

Порой проснувшись от таких снов, Он глядя на массивную плоть великого океана, словно в зеркале видел отражение своих прошлых дней: сухой октябрьский полдень, бой барабанов, конское ржание смешанное с пьяной руганью бранденбургских гусар, звук походной трубы, остроконечные шпили лейпцигских церквей и соборов, терракотовую плитку крыш столь идеально сочетающуюся с кружащейся осенней листвой. И дорога на Париж по разоренной местности, готовой вот-вот первым девственным снегом скрыть от глаз наблюдателя изъяны человеческой деятельности.

Лишенный возможности активной деятельности, к которой Он так привык, Император запертый «этими чертовыми англичанами» посреди бескрайнего океана предавался праздному бездействию. Часто Он совершал продолжительные прогулки по влажной береговой линии в одиночку или со своим неизменным адъютантом де Ла-Казом и теплый океанский бриз ласкал подолы его старого маршальского мундира.

Он много читал, иногда что-то писал, жуя табак, но чтение доводило его часто до некоего отупления, вослед которому являлась к нему апатия и безразличие к окружающему миру. Тогда бросив книгу или перо, он садился на террасу и неспеша потягивал густой янтарный коньяк, когда-то, во дни иные, ежегодно поставляемый к Его Императорскому столу славным господином Курвуазье из Шаранта.

Коньяк возвращал его к жизни и даже заставлял верить в то, что среди завывания ветра в каминной трубе Он отчетливо слышал свист сабель и разрыв картечи.

Редко во сне к нему являлась его прекрасная Жозефина, благоухая жасминовой водой и ароматом флёрдоранжа. Она шелестела своим зеленым как заливные луга в долине Луары шелковым платьем и тихо смеялась, упрашивая его поскорее возвращаться из диких снежных степей далекой и варварской России. Он что-то отвечал ей невпопад, пытаясь своей рукой обнять ее за тонкую изящную талию, но в этот момент все безвозвратно ускользало из сна в какую-то иную реальность, сопровождаясь шелестом жозефининого платья и шорохом осенней листвы.

В его руках оставался лишь одинокий кленовый лист, который вдруг оказывался пожелтевшим и хрупким листом бумаги, аккуратно исписанный его рукой и Он в тысячный раз перечитывал эти строки знакомые ему уже наизусть: «Я отправляюсь в отставку, чтобы заменить шпагу на перо... Меня предали, да, все. Я исключаю изи этого числа доброго Евгения, такого достойного вас и меня... Прощай, моя дорогая Жозефина, сопротивляйтесь так же, как и я, но никогда не теряйте воспоминания о том, кто вас никогда не забывал и кто вас никогда не забудет».
Это были горестные и искренние строки, написанные им там, в Фонтенбло, где Он перестал быть Их Императором, Их Героем. Те, кто еще вчера «ели с его руки» и получали, благодаря ему все блага жизни, отвернулись от него и бросили его на произвол судьбы. В сумерки безраздельного фатума и одиночества.

Ближе к рассвету, когда легкое сиреневатое зарево воспламеняло далекий горизонт над дремлющей плотью свинцового океана, во сне Он отчетливо видел отчаянные кавалерийские атаки под Ваграмом. Даже во сне Император не переставал восхищаться грациозным бегом и статью мощных лошадей и лихими и бесстрашными всадниками его Grande Armee.

Вот мужественное лицо его храбрейшего Лассаля, молодого «бога войны», блестящим на солнце клинком и длинными смолянными усами рассекающего воздушные потоки на своем пути к славе. Император часто видел генерала в своих необычных сновидениях. Настолько часто, что он, Лассаль, казалось уже из этих сновидений переселился в новую реальность и влился в местный ландшафт столь прочным и неизменным аттрибутом, подобно кусту роз во дворе поместья или высокому кипарису в парке.

Наслаждаясь вечером на террасе виллы коньяком вместе с неизменным Де Ла-Казом, Император невольно ощущал невидимое присутствие генерала Лассаля рядом с собой. Неспеша потягивая Курвуазье, Он даже заводил с генералом разговор, внезапно обрывая его под неодобрительным и тяжелым взглядом Ла-Каза.

Да, Он знал, что медленно сходит с ума, лишенный настоящего и будущего и, живя лишь прошлым, в котором все казалось таким реальным и неизменным. Ведь то настоящее, которое имелось в наличие у Императора ныне, нельзя было назвать полноценным существованием. Он прекрасно понимал разницу между «одним днем льва и сотней лет овцы».

Одержав одну из своих первых побед в Тулоне, тогда еще никому неизвестный молодой артиллерийский капитан Бонапарт в двадцать четыре года получивший чин бригадного генерала, средь порохового дыма низкостелящегося над полем сражения, вряд ли мог разглядеть в сизой дымке туманные очертания небольшого острова в океане, своего последнего и безутешного приюта на Пути в вечность и к бессмертию.

«Он был больной, измученный, нездешний, он ангелов любил и детский смех...».
02.03.2012


Ave, Chambertin, Император Бургундии!

О живописных ландшафтах Бургундии, шамбертене и франко-прусской войне

Жизнь - это четки, составленные из мелких невзгод, и философ, смеясь,
перебирает их. Будьте, подобно мне, философами, господа, садитесь за стол, и
давайте выпьем: никогда будущее не представляется в столь розовом свете, как
в те мгновения, когда смотришь на него сквозь бокал шамбертена.

Александр Дюма, «Три мушкетера», глава XVIII «Семейное дело»

Удивительно, право, устроена человеческая душа-крылато!

Не успел я еще в середине августа покинуть гостеприимных и мистических пределов Карпатских гор, а моя душа на всех парусах, на серебряных крыльях вдохновения уже устремилась на зеленые равнины Бургундии, к залитому солнечным светом «Золотому склону», к древним монастырским виноградникам провинциальной французской деревушки Шамбертен, когда-то вскормившей своей ароматной и бесподобной гроздью военный гений императора Наполеона, вдохновив последнего на беспримерные по масштабам деяния, изменившие в корне всю геополитическую картину матушки-Европы.

Возможно, что виной тому было наличие в моем саквояже бессмертных «Трех мушкетеров» Дюма в твердом переплете и от этого чистый горный воздух Карпат помимо обворожительного запаха свежей брынзы, горных трав и крепкой ракии, вовсю благоухал для меня изысканым и роскошным ароматом шамбертена и анжуйского.

Неудивительно, что каждое местное питейное заведение, выдержанное в лаконичном стиле деревенского трактира, декорированного в стиле кустарного национализма напоминало мне винокурную лавку папаши Годо, в которой любили задержаться за славной попойкой и плотскими утехами до утренней зари трое мушкетеров и их рисковый и часто неадекватный гасконский сотоварищ Д’Артаньян, и где за отсутствием шампанского и шамбертена довольствовались временами также превосходным светлым анжуйским и божанси.

Каждая симпатичная и кареокая селянка в моем воображение превращалась в таинственную и загадочную Шарлотту Баксон, она же-леди Винтер, она же-графиня Де ля Фер.

Во всяком ночном прохожем, попадавшемся нам на пути, освещенном мистическим мятным светом луны, я готов был увидеть лилльского палача, графа де Рошфор или, если повезет, одиозного герцога Бекингема.

Вот какие фокусы может творить гениальная литература, если зерно увлекательного повествования упадет на подготовленную почву фантазии какой-нибудь мечтательной и романтической натуры.

Вообщем, в этом было что-то обворожительное, незабываемое и, даже, мистически-чарующее.

В жизни человека однажды приходит момент понимания или осознания того факта, что он в этом мире лишь путник, оказавшийся лишь на короткое время среди местных ландшафтов и местных обычаев. И тогда все, что казалось ранее таким загадочным и пугающим, предстает перед путником совсем в ином свете: сложное становится простым, невозможное возможным, границы между добром и злом стираются, ненависть к окружающим людям исчезает по причине понимания их предназначения и их судьбы-судьбы таких же временных путников, как и он сам.

И тогда наступает эпическое время духовных скитаний, одиноких путешествий по горам и равнинам, по незнакомым городам и заброшенным вокзалам; путешествий в одиночку со своей собственной душой, во время которых путник пытается понять и разгадать секрет того, кто он и куда направляется по этому тернистому пути под мерцающим покрывалом ночных светил.

Окунувшись в приятную утреннюю дремоту, сквозь разящие своей немыслимой чистотой окна скоростного экспресса, я разглядывал проносящиеся мимо меня изумрудные, чуть где-то присыпанные первой осенней позолотой, горные массивы Франш-Комте и потрясающие живописные равнины старой-доброй Бургундии с пасущимися на них бесчисленными стадами белоснежных телят Шаролле и златорунных царственных баранов.

Порой приятно в час заката, подумалось мне, когда мимо меня пролетело здание какого-то заброшенного провинциального вокзала, остановившись у массивного фаллической формы гранитного и безликого или помпезного памятника (обычно эти памятники именно такие), воздвигнутого благодарными соотечественниками павшим на полях сражений доблестным героям данной местности, закурить старую трубку и мысленно представить фантастическую географию военных действий, медленно переводя взгляд с названия одного населенного пункта к другому, высеченными резцом каменотеса на шершавой гранитной поверхности монумента: Метц, Раон Л’Етап, Дижон, Бельфор, Страсбург и др.

И сразу же, готовое к фантастическим видениям сознание рисует яркой палитрой интенсивных тонов полотно безжалостного кавалеристского сражения времен франко-прусской войны 1870-х годов: вот несутся в стремительную атаку опьяненные рубиновым шамбертеном и искристым вином Шампани бесшабашные французские кирасиры и гусары; в гривах их коней свистит ветер, их сверкающие на солнце клинки режут ароматный утренний воздух на невидимые глазу лоскуты, стелящиеся над зеленой, покрытой бриллиантовыми каплями утренней росы, травой поля происходящей битвы.

Кто-то из этих горячих и бестрашных парней последний раз на рассвете пригубил бокал Рёдерера или Моэта и выкурил походную трубку, но это их ничуть не беспокоит, ведь сладкий с привкусом крови запах славы и успеха вместе с ароматом свежего ветра манит их вперед, в самую гущу битвы, туда, где смешалось все в пороховом дыму и кровавом зареве сражения.

Странное дело, но когда я бываю во Франции, мне почему-то в голову приходят именно военные фантазии, связанные с периодом франко-прусской войны или наполеоновских войн. Возможно, это объясняется тем фактом, что большая часть монументов в Эльзасе, Лотарингии, Бургундии посвященны именно этим военным событиям, а не, например, как могло бы показаться, событиям Первой или Второй мировых войн.

Вообщем, пока славные бойцы-кавалеристы на сцене моей живой фантазии жертвовали свои молодые жизни на алтарь вечности в гуще кровопролитного сражения где-то в пригороде Безансона, наш экспресс с гордым названием Bourgogne, вырвавшись из индустриального смрада и безысходности урбанистического ландшафта Дижона, ворвался на бескрайние и живописные равнины виноградного рая - Cote d’Or – «Золотого склона» Бургундии.

Вскоре состав остановился у маленького пестрого игрушечного вокзальчика, похожего на домик Алисы у Льюиса Кэррола, обклееного по стенам с четырех сторон огромными винными этикетками: даже если бы я не знал, куда еду, без сомнения догадался бы, что это–Жевре-Шамбертен-легендарная мекка бургундского виноделия в формате grand cru.

Сразу за вокзалом начинались бескрайние виноградники раскинутые во все стороны света: это были огромные ярко-зеленые поля виноградной лозы со спелыми гроздьями пино нуара и небольшие участки виноградника, приютившиеся в крестьянских дворах. Земельные участки в Шамбертене были максимально использованы под виноградную лозу-настолько здесь уникальный терруар, что напрасно не пропадает ни один сантиметр баснословно-дорогой почвы.

Спелые темно-синие гроздья созревшего винограда манили к себе, сказывался и летний зной, вызывающий жажду. Я сорвал целиком гроздь сочного пино нуара и впился в нее зубами, обливаясь при этом сладким и вязким соком. Невыразимое блаженство овладело мной, подобно божественной амброзии виноградный нектар пьянил сознание своей великолепной свежестью, сладостью и потрясающей сочностью.
Виноградный сок стекал по моим пальцам подобно символической крови земли, возвращаясь обратно в ее теплое и вечно живое лоно.

По пути в центр вилле Жевре-Шамбертен я все шел сквозь виноградники и, срывая спелые гроздья, утолял ими жажду, получая при этом невообразимое удовольствие.

С интенсивными по структуре винами, как-то бордосские, тосканские, ароматные эльзасские или ярко-минерализированные мозельские вина все гораздо проще: их ароматические свойства, вкусовые букеты и структурная составляющая более или менее четко определена и явна для дегустирующего сей своеобразный продукт.

Ситуация же с более деликатными и «скрытыми» в своих качественных характеристиках бургундскими винами представляет определенную сложность в скорейшем распознании продукта для знатоков и истинных ценителей великолепного солнечного элексира из пино нуара: структура этого вина не явна за счет скрытого «потаенного» потенциала всевозможных ароматических и вкусовых ньюансов, которые раскрываются гораздо медленее нежели, чем в винах обладающих сильной и интенсивной структурой.

Несмотря на то, что красные вина из региона Кот д’ Нюи Бургундии (здесь речь идет преимущественно о винах grand cru и 1cru) полные и яркие по структуре, минеральные с выраженными танинами, с исключительно подчеркнутыми тонами черных ягод, фиалково-ежевично-малиновыми нотами, вкусом черной смородины и выраженным сливовым тоном, тем не менее характер этих вин достаточно глубокий и скрытый для простого обывателя под легко распознаваемым слоем вкусо-ароматических качеств первоначального уровня знакомства с пино нуаром из Бургундии.

Автору достаточно хорошо знакомы аналоги благородного бургундского вина из региона Баден-саженцы сорта пино нуар были завезены в Германию в XII веке из бургундского аббатства Сито через цистерцианский монастырь в Лихтентале возле Баден-Бадена и высажены на горе Клостерберг в районе селения Фарнхальт, где ныне располагается одна из лучших частных виноделен Баден-Бадена – Gut Nägelsförst.

По первому непредвзятому впечатлению и внешней эмоциональной экспрессии баденский бургундер в его лучшем проявлении – категория премиум-класса – можно было бы сравнить с деликатными и сентиментальными акварелями Мари Лорансен или Мориса Утрилло, полными невысказанной элегической неги и затаенных желаний романтического сердца, в то время как, лучшие образцы grand cru и 1cru Жевре-Шамбертена и Кло-де-Вужо я бы скорее уподобил роскошным фламандским полотнам кисти Рубенса с их пурпурной глубиной и неосязаемой мягкостью материальной структуры или мистическим откровениям ночных сцен загадочного люневильца Жоржа де Латура.

Оставив в покое сентиментальные рассуждения о природе подлинного бургундского вина, могу сказать лишь то, что первое мимолетное знакомство с одним из лучших образцов данной категории имело для меня характер некоего подобия анафилактического шока-настолько это было что-то яркое, необычное, непривычное и не банальное.

Это был качественный взрыв совсем иного порядка, чем привычные для меня и знакомые земные вещи, предназначенные и открытые с течением времени и опытным путем для ежедневного применения и употребления на данной чудной планете.
Сие же было неким небесным откровением о другом, подобно тому, которое мог лицезреть когда-то Иоанн-Евангелист на греческом острове Патмос или маловерные ученики Назарянина в одном из крестьянских домов Эммауса (типично растерянное выражение их лиц можно видеть на картинах братьев Ле Нэн или у Рембрандта), где по рукам преламывающим ломоть хлеба они узнают своего любимого рабби, казалось бы навсегда утерянного.

Описать свои ощущения привычным нам языком совсем невозможно, но в качестве аналогии для хвалебной оды изумительному бургундскому из Шамбертена я мог бы привести лучшие вирши из «Песни песней» царя Соломона или, как пример подобия для выражения своей мысли, лучшие жемчужные отрывки «златословия» из «Прогулок по Флоренции» Джона Рёскина.

И в заключении, перефразировав одно из выражений принадлежащих гениальному перу Александра Дюма-отца касательно великолепия и несравненности вин из Монтраше, скажу, что благородные grand cru из Шамбертена «следует пить стоя на коленях, при этом сняв шляпу!».
12.09.2011


Старая бутылка реймского Шампанского

Как-то копаясь в пыльном и заваленном ненужными вещами старом подвале одного ветхого дома в Лихтентале (городской район Баден-Бадена), случайно обнаружил пустую бутылку французского шампанского марки Cristal от производителя Dubois Père & Fils, позднее известного, как Louis Roederer, датированную 1871 годом.

Старый пыльный сосуд зеленого стекла хранил в своих недрах ностальгический аромат эпохи великих изменений европейской истории: создание Германского рейха, реформы Отто фон Бисмарка, франко-прусская война 1870-1871 гг.

Ах, какая забавная метаморфоза! Уже год, как доблестные немецкие и французские кирасиры, гусары и лейб-гренадеры залихватски кромсают друг друга на части на пурпурных от крови полях Лотарингии, Франш-Комте и Бургундии, а в уютном домике в Лихтентале некто ублажает свой вечерний досуг бутылочкой превосходного шампанского из Реймса.

Чуть позже, случайно забредши на старое французское кладбище в Лихтентале, на стене одного полуразрушенного семейного склепа обнаружил вмонтированные потрескавшиеся мраморные плиты с полустертыми готическими надписями, посвященные погибшим в франко-прусскую войну воинам из селения Лихтенталь, которые и привожу в переводе, для того, чтобы ощутить утерянный уже ныне аромат той грандиозной и полной событий эпохи :

«Памяти Иоганнеса Клипфеля, солдата 2-го артиллерийского полка, воевавшего во Франции. Погиб в Агно, Эльзас, 23 октября 1870 года в возрасте 26 лет 6 месяцев. Мир праху твоему»;

«В память моему незабвенному супругу и отцу моих детей Бернарду Кунцу, солдата 4-ой роты 4-го пехотного полка, воевавшего во Франции. Погиб в Вайзенхаузе возле города Везуль в возрасте 27 лет 9 месяцев. Мир праху твоему. Ефрасиния Кунц, урожденная Клипфель»;

«В память Людвига Шульмейстера, солдата 9-ой роты, 4-го пехотного полка «Принц Вильгельм», погибшего 28 декабря 1870 года в Дижоне, Бургундия, в возрасте 25 лет»;

«Памяти Штефана Карла, ефрейтора 3-ей роты 1-го лейб-гренадерского полка, погибшего в Нюи возле Дижона, Бургундия, 18 декабря 1870 года».

«Памяти Йозефа Шульмейстера, ефрейтора 12-ой роты, 4-го пехотного полка, погибшего в Дижоне 9 января 1871 года, в возрасте 26 лет и 2 месяцев».

Читая эти врезанные мастером готические буквы в массивную плоть мрамора, представляешь себе мысленно всех этих уже умерших пехотинцев, гренадеров и гусар, разбивших свой последний и посмертный бивуак где-то там, среди вечных туманов Млечного пути: пространства, которое для нас живых просто не мыслимо и не реально.

Освободившись навсегда от всех земных забот и тревог, эти воины, облаченные в потрепанные мундиры, покрытые пятнами засохшей крови и пропахшие пороховым дымом, развалясь на живописной зеленой поляне под лучами никогда не заходящего солнца, наслаждаются освежающим и несравненным шампанским от Louis Roederer, вспоминая что-то очень далекое и почти нереальное из своей прошлой героической жизни.
27.03.2012


Последний ужин короля

Во Франции даже таинство смерти несет на себе какой-то неуловимый гастрономический оттенок: гастрономия во Франции связывает рождение и смерть человека тугим узлом всевозможных вкусо-тактильных ньюансов и разнообразных кулинарных ассоциаций.

Не случайно великий интриган и одиозный политик Талейран говорил, что Франция-это страна двух конфессий и 300 соусов, в то время как, Англия-это страна 300 конфессий и всего 2 соусов. Французы, по сути своей, в чем-то гастрософические извращенцы, если позволено мне будет так выразиться: публичное гильотинирование человека на Гревской площади или пейзаж с окоченевшим трупом повешенного на знаменитой монфоконской «треногой яблоне» (образ столь любимый мэтром Франсуа Вийоном) занимает внимание среднестатистического француза и вызывает эмоций в нем в гораздо меньшей степени, нежели вопрос о том, какие специи и в какой мере необходимо добавить в блюдо с тушеной говядиной-букет гарни или ветку темьяна и можжевеловую ягоду или какой соус необходимо подать к клецкам из щуки, выловленной в заводи реке Луэн, протекающей в Иль-де-Франс.

Только искушенный в гастрономии и тактильных удовольствиях и извращенный французский ум может перед смертью побаловать себя жаренными и слегка маринованными в благородном арманьяке крошечными птахами садовой овсянки (Ortolan). Во время трапезы гурман обязан покрыть свою голову специальной салфеткой для того, чтобы сохранить интенсивным оригинальный аромат блюда и, как некоторые верят, для того, чтобы скрыть следы своей жестокости по отношении к птахам от Божьего гнева.

Именно таким был последний ужин бывшего 4-го президента Пятой французской республики Франсуа Миттерана, несмотря на строжайший запрет во Франции на ловлю и использовании в гастрономических целях садовой овсянки. Но, как говорится, у богатых и властных свои причуды. И свои возможности.

Итак, посмотрим, что являлось последней трапезой перед Большим Путешествием в неизвестность для достаточно известных персонажей французской истории: Король франков Дагоберт II из династии Меровингов, правитель Австразии, был умерщвлен ударом копья в глаз во время охоты в лесу Вёвр близ Вердена 23 декабря 679 года. Один из его слуг, крестник короля, по приказу мажордома Эброима убил Дагоберта II во время сна в полдень под деревом возле ручья.

Перед смертью трапеза короля состояла из полдюжины перепелок, барашка нашпигованного чесноком и пряностями, фрикасе из кролика, паштета из мяса вёврского вепря, оленины с розмарином на вертеле, зеленых стеблей аспарагуса маринованных в шабли с прованскими травами, нескольких бутылок превосходного божанси и небольшого бочонка шамбертена.

Безусловно, что все эти лакомства были съедены не одним только королем Дагобертом. После продолжительной и весьма утомительной охоты в зимнем лесу многочисленная челядь с удовольствием разделила трапезу со своим совереном. В том числе и его анонимный убийца.

По свидетельству аббата Марэ из Сен-Жерве-де-Пре, одного из немногих, кто был допущен в темницу короля перед казнью и разделил с Людовиком XVI последние часы перед гильотинированием, последний завтрак «гражданина Луи Капета», французского короля Людовика XVI состоял из пары варенных яиц, листьев эндивия, одного артишока с соусом руи, жаренного цыпленка, нескольких ломтей хлеба и бокала резервного монтраше.

Перед казнью Людовик держался очень мужественно, выглядел печальным, но не подавленным. К еде король едва притронулся: съел немного хлеба и выпил бокал монтраше столь любимого им, после чего произнес стоящему рядом с ним аббату Марэ: «Теперь у меня достаточно сил для пути. Остальное может доесть французский народ!».

Меньше, чем через час венценосная голова Людовика XVI уже лежала в старой плетенной корзине для овощей.
Его фраза, возможно, являлась вольной интерпретацией высказывания его супруги Марии Антуаннеты, которая в ответ на жалобу одной из своих фавориток о том, что французский народ не имеет в достатке хлеба, произнесла: «Тогда пусть они едят бриоши!».
Видимо, французский народ сделал свой вывод из сказанного ей, так как венценосная супруга Людовика XVI вскоре вослед за королем по той же лестнице, сколоченной из грубой древесины, отправилась в мир иной посредством качественных и профессиональных услуг потомственного палача города Парижа, Шарля Анри Сансона, известного под прозвищем «Шарло».

Епископ Пьер Кошон, один из продажных и алчных клириков, возглавлявших суд над «Лотарингской девой» в Руане в феврале-мае 1431 года в своих мемуарах оставил для будущих поколений воспоминание о том, что являлось последней трапезой 19-ти летней Жанны из Домреми, более известной ныне, как Жанна д’Арк или «Орлеанская дева», французской Святой, являющейся покровительницей Эльзаса и Лотарингии.

Ее последняя трапеза была скудна: миска жидкой чечевичной похлебки, ломоть ржанного хлеба и кувшин воды. Жанна перед аутодафе ни к чему не притронулась.

Уже, когда пламя костра подобралось к подолу ее тюремного балахона, Жанна крикнула с высоты эшафота: «Епископ, я умираю из-за вас. Я вызываю вас на Божий суд!».<
Но об этом епископ Кошон ничего не написал в своих мемуарах.
06.03.2012


Tempus rerum Imperator

Стареющие вещи

Твоя смерть сольется с криком и, когда умолкнет последний звук и все погрузится в тишину, ты постигнешь природу снов: раскрываясь последовательно подобно капустным листам, они, эти сны расскажут тебе природу истинного Бытия и укажут твое место в этом метафизическом карнавале бесконечного становления и извечного странствия.

В конце концов, чтобы мы себе не фантазировали, каждый из нас носит в себе самом частицу собственной смерти, увеличивающуюся с каждым мгновением нашей все уменьшающейся жизни. Недаром, «темный философ» Гераклит из Эфеса однажды парадоксально изрек: «То, что становится старше себя самого, в то же время становится и моложе себя самого». Ведь каждым днем все глубже прорастая в пучины смерти, мы тем самым уменьшаем саму смерть, неумолимо приближаясь через это уменьшение к новой жизни и новому становлению посредством прехождения сквозь бытие.

Очевидно, что нельзя войти дважды в один и тот же поток, беспрерывно меняющийся и ускользающий. Но также невозможно в него войти и единожды, ибо беспрерывное изменение состояния потока ведет лишь к...

[На этом месте текст странным образом прерывается, так как автор этих строк, пытаясь проверить правильность своей теории на себе самом, сделав шаг в прохладные воды ручья, загадочным образом исчез. Любые попытки обнаружить его местонахождение оказались совершенно бесплодными.

Свои туманные строки автор проиллюстрировал сомнительной кантовской формулой:
Das Werden + Das Sein = Das Vergehen
Das Werden = Das Sein + Das Vergehen
Das Werden = Das Sein = Das Vergehen]

Везле, полдень, 14 июля 1934 года.

Люблю смотреть, как окружающие нас предметы приходят в негодность: как стареют вещи, которые еще вчера составляли наш, казалось бы, неизменный мир. Наверное, подобные ощущения испытывали и «малые голландцы», когда с кропотливой точностью выписывали детали на своих великолепных и бессмертных полотнах: Клас Хеда, Давидс де Хем, Клара Петерс.

Какая-то невидимая, но непреодолимая сила в них заставляла выводить с миниатюрной точностью солнечные блики на кожуре ароматного лимона, который, уже возможно через сутки, исчезнет в пучинах не-бытия. Или отражение окна с плывущими в нем розовыми облаками на хрупкой поверхности винного бокала, который, может быть через час будет разбит нерадивой служанкой и вслед за этим окажется в мусорном ведре.

Люблю смотреть как вещи нас окружающие стареют вместе с этим миром: это означает, что вослед за уходящим к нам неизменно приходит что-то новое и незнакомое.

Вот погасшая трубка и огарок свечи, над которым еще вьется эфимерная струйка сизого дыма. Все исчезнет через мгновение, как бы давая нам урок, живописуя поблекшими красками метафор наш удел и наше предназначение.

Кисть мастера запечатлела предметы, уже более чем несколько столетий назад обращенные в тлен. Простые и обыденные вещи, некогда составляющие счастливый быт некоего семейства, члены которого так же уже предприняли рискованное и полное неизвестности путешествия в края, известные одному лишь Богу.

Но, взглянув на живописный холст, мы видим и сегодня недопитый бокал вина кого-то, кто отлучился буквально на минуту 300 лет тому назад из трапезной по неотложным делам. Об этом свидетельствует еще дымящаяся трубка и только что вскрытая клешня аппетитного краба.

Художник предвосхитил момент исчезновения анонимного героя своей картины: запечатлел с помощью вещей его окружающих таинственный метафизический переход из прошлого в никуда.

В некое абсолютное и непознанное пространство вечного Не-бытия, которое предстоит познать однажды каждому из нас.
26.02.2012


Аббатство CLOS DE VOUGEOT

Братство Рыцарей Винных Чаш

Истоки появления бенедиктинского, а поздее, цистерцианского аббатства Кло-де-Вужо, проросшего своими корнями в плодоносные почвы знаменитого «Золотого склона» (Côte-d’Or), расположенного в живописном пространстве между Боном и Дижоном, следует искать в факте основания монастыря Святой Марии в лесном массиве селения Сито в Бургундии, где 21 марта 1098 года аббат Робер Молемский вместе с 30 другими монахами-сподвижниками, принадлежащих Ордену Святого Бенедикта Нурсийского, основал один из самых знаменитых в Западной Европе бенедиктинских монастырей.

Появление на географической карте древнего Герцогства Бургундия нового религиозного центра не осталось незамеченным для местной элиты: вскоре герцог Бургундский Эд Первый и Рейнальд, виконт Бонский приняли новое аббатство под свое высочайшее покровительство.

Затем герцог Бургундии отдает монастырю в дар несколько виноградников в Мёрсо на «Золотом склоне», без сомнения, с целью получения ежегодно к своему двору отборных вин, предназначенных для святого причастия, изготовленных бенедектинскими монахами.

Проживающие в данной местности многочисленные дворяне и богатейшие люди Бургундии, стремясь обрести милостливое отношение монахов монастыря, приносили аббатству различные дары и подношения, дабы уготовить свое будущее существование в мире ином.

Недалеко от Сито располагался также еще один монастырь Жилли, принадлежащий духовной конгрегации Сен-Жерве-де-Пре.

Первоначально данное соседство носило вполне дружественный характер, позднее переросшее в прямую конфронтацию и откровенное противостояние: причиной данному явлению, конечно, служило стремление монастырей получать от влиятельных и богатых господ щедрых даров и инвестиций для безбедной жизни и процветания аббатств.

Отдаленное расположение аббатства Сито от виноградников было для монахов монастыря не единственной проблемой: отсутствие строительного материала не позволяло возводить новые сооружения для нужд расширяющегося в объемах аббатства.

Тогда монахи пересекли небольшую речку Вуж, протекающую на их владениях и оказались на склоне Côte-d’Or, ныне всемирно известном своими замечательными виноградниками. Речка Вуж и сегодня является разделительным рубежом между grand cru-владениями винодельческих коммун Vougeot и Chambolle-Musigny.

Здесь, недалеко от небольшого селения Вуже (ныне Vougeot) находились каменоломни, которые и смогли в достаточной мере обеспечить монахов строительным материалом.

Дары и приношения монахам регулярно поступали со всех сторон: четверо анонимных дарителей преподнесли аббатству 8 га плодородной земли, 20 золотых слитков, несколько рулонов грубой шерсти для пошива монашеских туник, а взамен получили от братьев-бенедиктинцев обещание ежедневной молитвы за свой вечный покой в мире ином.

Эти 8 га земли, расположенные рядом с селением Вужо и стали первыми владениями монастыря, ныне известные как Clos (виноградник огороженный каменной стеной с целью сохранения уникального микроклимата).

Аббатство Кло-де-Вужо с момента своего появления в XII веке превратилось в один из «гранжи» (Grangie-монастырский ленный земельный надел), филиал монастырской организации жизни главного аббатства Ордена цистерцианцев,-Сито.

Трудолюбивые работники, живущие по заветам Святого Бенедикта, в короткий срок превратили земли вновь организованного аббатства в плодоносные виноградники приносящие обильные плоды каждую осень. К тому же непрекращающиеся многочисленные дары монастырю способствовали увеличению владений аббатства Кло-де-Вужо во много раз.

Монахи с завидным усердием возделывали виноградники, высаживая те сорта виноградной ягоды, которые дают в результате потрясающий плод, из которого они могли производить великолепные вина, предназначенный не только для целей церковного причастия.

Согласно многочисленным архивным данным нынешний вид аббатство Кло-де-Вужо приобрело в начале XIII века. Монахи, посветившие свою жизнь молитве и тяжелому физическому труду на виноградниках, достаточно быстро и успешно определились в выборе самых лучших и плодоносных виноградных лоз, а также в технологии выращивания наиболее жизнеспособных сортов и методов обрезки плодоносной лозы.

В первую очередь, неслыханных успехов виноделы аббатства достигли в совершенствовании культивированной лозы Pinot noir, являющейся на сегодняшний день подлинным «жидким золотом» Бургундии.

Добившись в течении очень короткого периода времени потрясающих результатов в производстве великолепных вин, аббатство Кло-де-Вужо тем самым привлекло к себе новых дарителей и инвесторов: между 1116 и 1160 годами в дар монастырь получил большой участок земли от владельцев поместья Вержи, на территории которого монахи построили огромный винный подвал и новое помещение для винных прессов.

Начиная с XII века вино произведенное на виноградниках аббатства Кло-де-Вужо становится знаменитым не только во Франции, но и по всей Европе: во время своего посещения Бургундии Папа Римский Александр III настолько был восхищен винами Кло-де-Вужо, что «на веки вечные» публично посвятил все владения, принадлежащие аббатству Сито, под покровительство Святого Петра. Согласно одной из легенд, имеющей хождение в стенах Ватикана, своим назначением на папский престол Александр III частично был обязан нескольким бочкам превосходного старого бургундского из аббатства Кло-де-Вужо. Данные слухи официально были подтверждены в 1199 году Папой Иннокентием III.

Говоря о престижности вин данного монастыря, свидетельствует тот факт, что в королевском винном погребе Людовика XVI вина из Кло-де-Вужо соседствовали рядом с Шамбертеном, Ришбуром, Ла Таш и Романе-сен-виван.

На протяжении столетий аббатство Кло-де-Вужо претерпело множество испытаний: бесконечные войны, в том числе, религиозные; эпидемии и неоднократное заражение виноградной лозы филоксерой; революция в 1790-х годах и, как следствие, секуляризация монастыря.
Впоследствии аббатство Кло-де-Вужо было выставлено на аукцион и на протяжении XVIII-XX веков поменяло многих владельцев.

Во время Второй мировой войны монастырь переходил из рук в руки между воюющими сторонами: использовался как военный госпиталь для раненных французских солдат, Вермахт использовал площади монастыря в качестве складов и лагеря военнопленных для американских солдат. В 1944 году сильнейший взрыв порохового склада нанес серьезные повреждения аббатству.

Наконец, в том же 1944 году замок Кло-де-Вужо был выкуплен у текущего владельца Братством Рыцарей Винных Чаш Бургундии – Confrérie des Chevaliers du Tastevin, Обществом основанным в 1934 году с целью популяризации бургундских вин и местной гастрономической культуры во всем мире.

Стать членом этого престижного Общества можно лишь в одном единственном случае: быть рекомендованным для вступление в Общество одним из известных виноделов, владеющим виноградником в одном из терруаров grand cru. Общество Confrérie des Chevaliers du Tastevin привлекает для целей популяризации своей деятельности известных художников, политических и военных деятелей.

Одним словом, можно долго и интересно рассказывать о монастыре Кло-де-Вужо и великолепных бургундских виноградниках, раскинувшихся вокруг аббатства, но лучше всего своими глазами увидеть это потрясающее и незабываемое место.
04.01.2012


Мозг Талейрана

или история «Короля беспринципности»

Кто не жил в XVIII веке-тот вообще не жил.

Шарль Морис де Талейран-Перигор

Нет более аристократического чувства, чем недоверие.

Шарль Морис де Талейран-Перигор

Если бы кому-то однажды пришла в голову столь странная идея устроить всемирный исторический конкурс на звание главного негодяя, плута и предателя всех времен и народов, то без всякого сомнения одним из главных кандидатов на первое место в обладании данным титулом являлся бы наш герой, Шарль Морис де Талейран-Перигор, он же-епископ Отёнский, он же-герцог Дино.

Поразительная беспринципность данного человека стала нарицательной и не один политический деятель, пожалуй за малым исключением папы Александра Борджия и кардинала Мазарини, не удостоился такой громкой и скандальной «славы», как этот выходец из славного рода Талейранов из Перигора.

Оставив без особого внимания детские розовые годы нашего персонажа, которые не представляют в общем-то достаточного интереса, засвидетельствуем тот факт, что уже в ранней юности Шарль Морис проявлял особый интерес к феномену предательства и человеческой подлости, как таковой.

Достаточно процитировать одно его любопытное высказывание того периода, чтобы уяснить для себя вышесказанное: «Предательство-это вопрос даты. Вовремя предать-это значит предвидеть». Как говорят знающие люди-комментарии совершено излишне.

Занимавший пост министра иностранных дел при трех режимах, отшлифовавший технику политического лицемерия и аморальности в роскошных залах и кабинетах Версаля, Сен-Дени и Фонтенбло, искусно разбиравшийся в гастрономических тонкостях высокой французской кухни («Лучший помощник дипломата-это его повар»), бравший огромные взятки за решение геополитических вопросов, тем не менее своей деятельностю способствовал укреплению Франции на политической арене.

Известный мастер политической интриги, Талейран-Перигор при определении государственной границы Бельгии за огромную взятку включил Антверпен в состав Бельгии, отторгнув его от Голландии. Впоследствии данная комбинация вскрылась, скандал был ужасным. Талейран вынужден был уйти в отставку. Лишь на время.

В любой ситуации и при любом раскладе обстоятельств Талейран не терял лица и сохранял выражение его таким, что никто из присутствующих не мог догадаться о его намерениях. Вот достаточно интересное свидетельство Наполеона, хорошо знавшего нашего скромного героя: в своем дневнике император Бонапарт 11 апреля 1816 года записал следующее «Лицо Талейрана столь непроницаемо, что совершенно невозможно понять его. Ланн и Мюрат имели обыкновение шутить, что если Талейран разговаривает с Вами, а в это время кто-нибудь сзади дает ему пинка, то по его лицу Вы не догадаетесь об этом.»

Судьба, случается, преподносит сюрпризы, как говорят знающие люди «от смешного до серьезного-один шаг». Хотя в нашем случае, это скорее наоборот. Подобно тому, как тело великого Моцарта было сброшенно после его смерти в общую могилу и до сих пор достоверно неизвестно, где покоятся его останки, неким схожим образом провидению было угодно «пошутить» и с бренной плотью великого мастера политической интриги и лицемерия, Шарля Мориса де Талейран-Перигора: он скончался вечером 17 мая 1838 года в Париже и остряки по этому поводу шутили: «Талейран умер? Интересно, зачем ему это понадобилось?». По свидетельству Виктора Гюго в целях бальзамирования трупа Талейрана врачи извлекли из покойного внутренности и вынули из черепа мозг. А затем чуть позже... слуга обнаружил, что врачи просто забыли мозг Талейрана на столе!

Виктор Гюго: «Они забыли мозг, который придумал две революции, который вдохновлял целые поколения великих людей и возводил величественные здания. Этот мозг сверг двадцать королей, а они бросили его на столе».

Слуга, не зная, что ему с ним делать, просто выбросил мозг Талейрана в сточную канаву...

«Ум нужен для всего, но сам он не ведет ни к чему», Шарль Морис де Талейран-Перигор.
05.03.2012


Дни цвета неба

Случаются поразительно легкие весенние дни. Прозрачные, как лазоревое небо над головой. Чистые, как освежающие струи прохладного фонтана, журчащие в теннистой зелени летнего парка. Незабываемые, как первый поцелуй случайной незнакомки.

В такой день не хочется думать о чем-то таком, что может нарушить столь хрупкую гармонию внутреннего покоя и счастья, прервать зыбкое равновесие между всем добрым и всем злым, что в нас есть.

Не хочется думать вообще. Хочется фантазировать и плыть среди цветущих деревьев вослед за своими новорожденными фантазмами, все глубже погружаясь в пучины химеротворчества.
Хочется вторгаться в волнительные горизонты неизведанного или, казалось бы, утерянного навеки. Наслаждаться мгновением. Текущим мигом, стремительно ускользающим в не-бытие.

Хочется пить ледяные и искристые редереры под сенью девушек в цвету, средь ароматных благоуханий жимолости и тамаринда; катить на старом велосипеде по пыльной проселочной дороге куда-нибудь в сторону Свана; сидя в тени раскидистых ракит у неспешно текущей, заросшей изумрудными водорослями, реки, слушать мелодичный колокольный перезвон из ветхой деревенской часовни в Комбре и мыслить о вечном.
28.03.2012


Бутыль Chateau Clerc Milon 1864

Я упаду в тебя амброзией священной;
Лишь Вечный Сеятель меня посеять мог,
Чтоб пламень творчества зажегся вдохновенный,
И лепестки раскрыл божественный цветок!

Шарль Бодлер, «Душа вина». «Цветы зла», 1860.

В среде коллекционеров встречаются достаточно разные люди: некоторые коллекционируют полотна известных и малоизвестных живописцев. Потускневшие от времени краски и лак, потрескавшееся причудливое кружево тончайших кракелюров, полустертые подписи художников, дающие повод к размышлению и к сомнениям по вопросу подлинности картины.
И наконец, быстро ускользающее время, застывшее на плоскости холста в ожидании будущих метаморфоз. Fugit irreparabile tempus!

Другие составляют собственные коллекции редких книг и фолиантов: старинная бумага с особым хрустом, оттиснутые строчки из черных литер, набранных вручную аккуратным метронпажем «ин-фолио» в одной из несуществующих ныне мастерских Эльзевира или Альда Мануция. Столетней давности петиты, боргесы и цицероны. Какой-нибудь редкий дефект оттиска в заглавной «S», отлитого из свинца мастером вручную Garamond или Bodoni. Все эти казалось бы незначительные мелочи способны сделать коллекционера счастливым пусть на краткое мгновение, ведь известно, что счастье не может быть вечным.

Подобно картинам старых мастеров и книгопечатников продукт труда виноделов также становится из года в год все более ценным. И дело даже ни в денежном эквиваленте стоимости подобного вина, сколько в том, какую историческую ценность и окраску приобретает бутыль редкого вина, пережившая 150, 300 лет человеческой истории.
И порой, глядя сквозь призму зеленого стекла и рубиновой жидкости внутри бутыли невольно размышляешь над тем, сколько эпохальных событий и грандиозных дат растворенно в этом рубиновом даре Дионисия.

Возьмем к примеру бутылку Chateau Clerc Milon 1864 года, стоящую сейчас передо мной на письменном столе: бутыль зеленого стекла стала матовой от сырости винного подвала, подобно тому как надгробные памятники, зеленея от плесени, приобретают некий легендарный или мифологический характер для зрителя, а также влажных испарений и вековой пыли.
Она, эта бутылка скорее выглядит как некая египетская редкость, обнаруженная Говардом Картером в гробнице Тутанхамона, чем просто бутыль старого, хотя и редкого вина.

Это вино я конечно не купил-слишком уж это мне не по карману-посредственному сочинителю колонок в одной из провинциальных южно-немецких газет,-я его украл во время одной малозначительной конференции, проходившей в подвалах старинного замка Раммшт... впрочем, это неважно, ведь там его уже больше нет!

Но дело, в сущности, в другом: я говорил о том, как глядя на бутылку старого вина можно за мгновение пережить сотни потрясающих когда-то мир событий человеческой истории.
Что можно сказать об этой, в общем-то, невзрачной на вид заплесневелой и запыленной бутылке Chateau Clerc Milon 1864 года? Что можно сказать об этой дате?

Первое то, что:

«Все они умерли-
Люди, жившие в Российском государстве
В августе 1864 года».

Так выразил свое ощущение времени русский хайкист Игорь Бурдонов в «Малоизвестном факте». Хотя, это лаконичное хайку будет справедливо и для всех остальных государств мира. Ни один человек из всего населения Земли, живший в 1864 году, более не живет. И это поразительно!

Это благородное вино было розлито в бутыль зеленого стекла 6 лет спустя после написания гениального романа «Обломовъ» Иваном Александровичем Гончаровым. Этот роман произвел сильное впечатление на Герцена и Чернышевского, труды которых впоследствии произвели сильное впечатлении на молодого адвоката из Симбирска Владимира Ульянова, ну дальше, впрочем, известно...

В 1865 году в викторианской Англии выходит в свет «Алиса в стране чудес» молодого математика из Оксфорда Чарльза Лютвиджа Доджсона, более известного миру как Льюис Кэрролл.

Когда дар Вакха из замка Клер Мило отметил в прохладном чреве подвала годовой юбилей, некто Гюстав Курбе по заказу турецкого дипломата Халил-бея, на холсте размером 45 на 55 сантиметров написал ныне знаменитую картину „L’Origine du monde“ («Происхождение мира»), потрясшую публику откровенной сексуальностью изображения.
Ныне это полотно доступно для поклонников живописи в парижском музее Орсе.

Шесть лет спустя после того как бутилировали вино начнется франко-прусская война: французкие и немецкие кирасиры и гренадеры сойдутся не не жизнь, а на смерть в кровопролитнейших сражениях под Бельфором, Метцем и Седаном.
После поражения в войне Французской империи с благославения «железного канцлера» Отто фон Бисмарка Северо-Германский союз превратится в единую Германскую империю, сплоченную под гербом прусского кайзера. Вильгельм I Гогенцоллерн станет королем Германского Рейха. Будут закрыты все игровые заведения (казино) в Германии вплоть до прихода Адольфа Гитлера к власти в 1933 году.

За три года до появления этого вина на свет русский император Александр I отменит крепостное право, а в год появления вина на свет в России пройдет Судебная реформа.

На протяжении всех прошедших столетий люди умертвляли друг друга на полях сражений, казалось бы незыблемые европейские империи превращались в пыль, менялись экономические отношения в обществе, писатели сочиняли романы, впоследствии получившие огромную известность. Живописцы писали полотна, приобретшие позже свою баснословную стоимость со многими нулями на конце.

Зима неизменно сменялась весной, из под мартовского снега пробивались молодые побеги свежей зелени. На смену умершим поколениям приходили новые, а вино розлитое в зеленые бутыли в 1864 году все также продолжало лежать в прохладном чреве подвала на радость его будущим обладателям.
10.01.2008


PRINTEMPS. Дыхание весны

Мой дух уносит твой волшебный аромат
Туда, где мачт леса валов колышет ряд,
Изнемогающий от качки беспокойной.

Где тамаринд струит далеко запах свой,
Где он разносится пьянящею волной
И сочетается с напевом песни стройной.

Шарль Бодлер, «Экзотический аромат». «Цветы зла».

Завороженный нежным ароматом цветущих яблонь и дуновением фривольного весеннего ветерка, бесстыдно заигрывающего с женскими юбками и волнистыми локонами, просыпаешься от, казалось бы, вечного алкогольного дурмана зимних сновидений, выдержанных в причудливом вкусе Эдгара По или Франца Кафки.

Выползая из унылого и мрачного кафкианского оцепенения, разбуженный новорожденной природой, хочешь незамедлительно стряхнуть с себя бремя долгих и ленивых зимних вечеров, однообразие обильных и сытных застолий, затяжные алкогольные сальто-мортале, граничащие с безумием и снежным забытьем.

Застывшие в готическом величии, пустые и однообразные стрельчатые арки и аркбутаны деревьев, облачаются в свежую нежную зелень весенних нарядов, мелодично щелестящую в теплых струях любвеобильного зефира.
22.03.2012


Блеск и нищета куртизанок

Уроки куртуазного злословия месье де Бальзака

Посвящается моему далекому другу, способному часто смеятся сквозь слезы, знатоку демонических женщин и мистических закарпатских таверн, Жану Коллену, он же, аббат Эррера.

Автор

Фино таил грубую напористость под обличьем увальня, под махровой глупостью наглеца, чуть приправленной остроумием, как хлеб чернорабочего чесноком. Он умел приберечь то, что подбирал на поприще рассеянной жизни, которую ведут люди пера и политические дельцы: мысли и золото. Блонде, на свое несчастье, отдавал свои силы в услужение порокам и праздности. Отсюда беспорядочность их жизни, отсюда и те упреки, которыми их осыпают люди ограниченные. Блонде делился кошельком с товарищем, которого накануне оскорбил; он обедал, пил, спал с тем, кого завтра мог погубить. Его забавные парадоксы служили всему оправданием. Оноре де Бальзак, «Блеск и нищета куртизанок». Париж, 1838-1847 гг.

Куртизанка – от французского courtisane, то есть первоначально «придворная». Термин, употреблялся по отношению к проститутке, работающей в высших слоях общества. Согласно документу от 1542 года проститутками в Венеции считались все незамужние женщины, имеющие интимную связь с одним или более мужчинами, а также замужние дамы, проживающие отдельно от мужа и имеющие интимные связи с другими мужчинами.

Историк моды, профессор Александр Васильев проводя уроки для богатых женщин из России в Париже, часто приводит их на панель, где с ученицами случается шок: «А почему они одеты как мы?». На этот вопрос Васильев им отвечает: «Это вы одеты как они»-в соболях да норках, кожаных мини, на огромных каблуках и платформах, с прекрасными прическами, с накачанными губами и силиконовым бюстом, с большими декольте и прочими атрибутами современной российской «женственности», включая неизменные сумки от Louis Vuitton, изготовленные изможденными китайскими рабочими на плавучих фабриках-баржах в Китайском море.

Мы живем в удивительное время: понятие элегантность, вычурность и кич приобретают в наши дни абсолютную синонимичность. В начале XX века русский философ Василий Розанов размышлял над тем, что институт брака-это одна из форм социальной проституции. Велико бы было его удивление, если бы он узнал насколько колоссальный масштаб приобрело это явление в наше время в современной России.

Чтобы быть точным в дифинициях, пожалуй, следует именовать это современное массовое явление куртизанством, а не проституцией, ведь современные куртизанки или «светские львицы» вращаются именно в слоях высшего общества. Да, сюда, в «райские кущи» слетаются сотни тысяч молодых женщин, в поисках успешных и заметных в финансовом плане глупых человеческих самцов, превращая себя ради достижения цели в ботоксно-силиконовых «красавиц», бросившихся, сломя голову, в увлекательную и баблосоёмкую эфимерную гонку за «счастливой» жизнью и жизнерадостно, с большим внутренним энтузиазмом, раздвигающих ноги навстречу своей прагматичной мечте.

Право, забавно наблюдать, как современные женщины, стремящиеся к невиданному внешнему! совершенству (в этом деле внутреннее совершенство не требуется, в наше кибернитическо-iPod-овское время интеллектуальные качества куртизанок эпохи Ренессанса и японских гейш совсем ни к чему!) набивают добровольно за собственные деньги свои груди неизученными до конца полиматериалами и превращают свои губы в шинную продукцию компании Michelen в миниатюре.

После этого теряется всякое проявление женской индивидуальности и естественной привлекательности человеческого лица, превращая отряды гламурных и лощенных уродов в какое-то подобие инопланетных монстров с обличием жутких существ из фильма «Аватар», скорее всего, столь нашумевшего именно по этому поводу.

Абсолютно социально- и прагматично-ориентированные, улавливающие за версту запах денег, бриллиантов и недвижимости, куртизанки современной эпохи high-tech встократ превзошли своих наивных предшественниц из XIX века, включая знаменитых мадам «полусвета», которых знала и боготворила вся парижская богема: будь-то знаменитая Эстер из «Блеска и нищеты куртизанок» Оноре де Бальзака или божественная и грациозная Сатин в замечательном исполнении Николь Кидман, воспетая в мюзикле «Мулен Руж!» режиссера Баз Лурмана: легендарные персонажи, способные сегодня вызывать умиленные, сентиментально-ностальгические реакции разве что у бриллиантовых баденских бабушек, облаченных в элегантные норковые манто, кашемировые костюмы, сияющие колье от Chopard и проживающих бесконечные миллионы своих давно умерших мужей, нажившихся в свое время на производстве вооружений, ядов и убийстве миллионов невинных людей во время мировой войны, сокрытые в неполиткорректных недрах таких надежных и гостеприимных щвейцарских банков.

Как говорится, у каждого времени-свои герои, свои злодеи и свои пороки.

Своя правда, свои сомнения и своя ложь.
24.03.2012


Врата Тайны

В древней крипте мистической церкви Нотр-Дам-су-Тер на острове Мон-Сен-Мишель в Нормандии хранится весьма интересный артефакт, относящийся к дохристианским временам: старая почерневшая, покрытая солевыми наслоениями раковина Coquille Saint-Jacques (так называемый «морской гребешок Святого Якова») с нанесенным на ней, как бы выгравированным, рисунком стилизованной полевой лилии, имеющей сходство с символом королевского дома Валуа.

По негласной традиции, существующей уже много столетий и берущей своё начало ещё в темные дохристианские века, монахи монастыря Мон-Сен-Мишель называют сей таинственный артефакт Église-«церковь». По непонятным причинам многие из монашеского братства предпочитают совершать молитву именно рядом с этим таинственным артефактом, а не, как следовало бы полагать, у образов христианского иконостаса: изображений Иисуса, Марии, Анны, апостолов и иных сакральных фигур данной конфессии.
Попытки аббатов данного монастыря на протяжении длительного времени изменить эту ситуацию до сих пор не увенчались успехом.

Преп. Жан-Батист Морейон, «Святыни монастырской жизни». Нанси, 1873.

Врата её тихих и уютных пределов открыты для всех и каждого: люди знатного рода и простолюдины обретают здесь исцеляющие от бремени трудных дней пустоты, всепоглащающую тишину и радостное ликование отдохновенного сердца.

Врата её недр никогда не закрыты для уставших путников, желающих совершить отдых в постоянно изменяющемся мире преобразований и метаморфоз.

Здесь нет совершенных и нет покинутых навеки: всякий входящий в Её пределы-желанный гость. Уставший путник всегда обнаружит за Её вратами свежесть утренней росы для того, чтобы утолить жажду и благоухающий аромат девственных лилий для того, чтобы насытить свое обоняние запахом чистоты и новизны жизни.

Пространство этого сокровенного мира колосится полем спелой пшеницы, освежает зеленью летних трав и ароматным цветом весенних яблонь.

Всякий входящий в Неё-лишь гость в этом странном мире, такой же непостоянный и изменяющийся, как дуновение ветра над зарослями камыша. Как капли дождя, сверкающие в лучах солнца. Как хлопья снега, грациозно кружащиеся в зимнем небе.

Тайна Её пределов-сокровенна. Природа Её происхождения-мистерия.
Сакральное имя Её Тайны-vagina или Sheela-na-Gig.
16.03.2012


Перстень кардинала Ришелье

Дайте мне всего шесть строк, написанных рукой самого честного человека,
и я найду, за что его можно повесить

Кардинал Ришелье

Его Высокопреосвященство кардинал Арман Жан дю Плесси, герцог де Ришельё, по прозвищу «Красный герцог», был одной из самых одиозных и загадочных фигур своего, полного интриг и преступлений, XVII века. «Весьма обаятельный каналья», как дружественно и почти по-братски отзывался о Его Высокопреосвященстве англичанин Джордж Вильерс, более известный как герцог Бекингем.

Добившись исключительно высокого социального положения путем хитроумных интриг и тщательно спланированных придворных козней, Ришелье являлся обладателем колоссального состояния. Причины появления этого состояния до сих пор не ясны: не является достаточным объяснением этому и тот факт, что с 1616 года кардинал Ришелье занимал пост государственного секретаря, а позднее, и главного министра короля Франции, Людовика XIII: должности позволяющие «сколотить» столь огромный капитал.

В кругах, близких к кардиналу Мазарини, наследника поста главного министра при королевском дворе после смерти Ришелье, ходили небезосновательные слухи о том, что важную роль в обладании несметными богатствами Ришелье сыграл некий магический перстень, якобы принадлежащий некогда знаменитому французскому алхимику Николя Фламелю, привезенный последним из Испании в 1377 году.

Как гласит легенда, этот загадочный артефакт Ришелье выиграл во время ночной партии в шахматы у одного почтенного пожилого раввина из Праги, который в свою очередь, утверждал, что получил данную реликвию из рук самого Императора Рудольфа I в благодарность за расшифровку одного древнего каббалистического трактата, известного под названием «Книга Иудея Авраама» и содержащего в себе тайный смысл и секрет философского камня, lapis philosophorum,-чудесного магистерия дарующего эликсир вечной жизни.

Совершенно не представляется возможным ныне выяснить насколько все это было правдоподобным и наоборот, так как тяга людей к мистическому в былые времена была воистину безграничной, однако, после смерти Армана Жана дю Плесси, герцога де Ришельё, в его знаменитом Пурпурном кабинете в Версале была обнаружена старинная карманная псалтырь XV века с семейным экслибрисом Николя Фламеля, с изображением ныне несуществующей церкви Сен-Жак-ля-Бушери в Париже, в которой был погребен Фламель.
05.04.2012


История одной далекой любви

Мне чудится, что моряки, погибшие в боях, те, что не опустили своих флагов, попадают в какое-то такое пространство, где тихо. Где их одежда, их лица и тела не искалеченны огнем и осколками снарядов. Где они сидят, каждый в парадной форме своей страны и времени, с нашивками и медалями. Сидят и курят.

Евгений Гришковец. «Дредноуты».

Я уже хотел было поставить последнюю точку в этой рукописи и сдать фолиант в печать, как совершено неожидано (не знаю по какой причине? может быть, провидение?) забрел на городское кладбище Баден-Бадена, где случайно? обнаружил семейное захоронение древнего рода фон Гревениц, долгое время состоявшее на службе у русских монархов.

В центре внушительного по размерам семейного надгробия из черного мрамора было вырезано в камне и отсвечивалось поблекшей от времени позолотой имя главы славной династии,-барона Георга фон Гревеница, в прошлом действительного члена Государственного Совета и министр-президента, штальмейстера царского двора.

Но дело, даже, ни в этих фон Гривеницах, а может быть, в совсем других. Было имя и оно, это имя мне напомнило совсем другую историю людей, живших и любивших друг друга на переломе эпох. Кровавом жутком переломе исторического процесса, когда менялся не только социальный и экономический строй государства, а менялось совершенно все: мироустройство, мораль, взгляды на добро и зло, сами принципы бытия.

«Как причудливо судьба тасует карты»,-захотелось мне повторить в этот момент вослед за Михаилом Булгаковым.

В 1911 году некто барон Вольдемар фон Гревениц женился на Дарье Евгеньевне Кочубей, урожденной графине Богарне, дочери князя Романовского, герцого Лейхтенбергского, внука императора Николая I по материнской линии и внука пасынка Наполеона I вице-короля Италии Евгения Богарне – по отцовской. К слову сказать, Дарья Евгеньевна Богарне также являлась праправнучкой императрицы Жозефины Бонапарт, супруги Наполеона.

Но оставим на время все эти генеалогические и морганатические изыскания и обратим внимание на интереснейшую судьбу морского офицера, барона Вольдемара фон Гревениц.

Капитан 1 ранга. Окончил Императорское военно-морское училище в 1892 году. Во время русско-японской войны на крейсере "Россия" участвовал в боевых действиях Владивостокского отряда крейсеров. Командовал эсминцем "Охотник", линкором "Полтава" вплоть до 13 апреля 1916 года, когда нанес себе в каюте тяжелое огнестрельное ранение из пистолета системы "браунинг" малого калибра в область 6-го межреберного промежутка.

После трагического инцидента сначала был доставлен в Гельсингфорсский морской госпиталь, а затем в Хирургическую больницу профессора А. Крогиуса, где ему сделали операцию. Смерть наступила в результате гангренозного воспаления левого легкого в зоне раневого канала.

Похоронен на Гельсингфорсском православном кладбище. Официальной причиной самоубийства являлась растрата фон Гревеницем части покрасочных корабельных денег в размере 6,554 руб. 32 коп.

Это, так называемая, официальная версия, а вот воспоминания контр-адмирал Советского флота В.А. Белли о трагической судьбе барона фон Гревеница, с личностью которого на флоте связано множество романтических историй и легенд:

«Судьба этого человека очень оригинальна. В молодые годы он женился на особе, не подходившей для морского офицера и должен был уйти со службы. Он уехал за границу и сделался проводником в Международном обществе спальных вагонов.

Был призван на службу в русско-японскую войну, отличился... После "Цесаревича"... был... командиром эскадренного миноносца "Охотник". В это время его бросила жена. Зимуя в Петербурге на "Охотнике", Вальдемар фон Гревениц познакомился с княгиней Кочубей, против особняка которой стоял его миноносец у Английской набережной и женился на ней... После "Охотника"... командовал крейсером "Алмаз", затем был первым командиром дредноута "Полтава".

Влюбился в Гельсингфорсе в опереточную певицу, а так как она предпочла молодого лейтенанта, то в апреле 1916 года он покончил с собой».

Судьба же Дарьи Евгеньевны, урожденной графини Богарне, была не менее трагичной, чем судьба её второго супруга, морского офицера Вальдемара фон Гревениц: восторженно встретив Февральскую революцию в России, она, тем не менее, в октябре 1917 года уехала в Германию, где приняла баварское гражданство.

В 1918 году, в самый разгар Гражданской войны вернулась вместе с мужем Виктором Маркизетти, австрийским подданым, в Россию по линии австрийского Красного Креста.

В 1927 году приняла гражданство СССР, сменив имя на Дору Евгеньевну Лейхтенберг. 10 сентября 1937 года Дарья Евгеньевна вместе с мужем были арестованы НКВД и обвинены в принадлежности к «монархической террористической организации и за связь со шпионско-террористической группой германских политических эмигрантов, созданной гестапо».

Согласно статье 58-1а УК РСФСР гражданка Д. Е. Лейхтенберг была приговорена к высшей мере наказания в особом порядке («суду не подлежала») и 5 ноября 1937 года была расстреляна в Ленинграде.
06.04.2012


PROUST. История другого человека

Мне не спится, нет огня;
Всюду мрак и сон докучный.
Ход часов лишь однозвучный
Раздается близ меня,
Парки бабье лепетанье,
Спящей ночи трепетанье,
Жизни мышья беготня...
Что тревожишь ты меня?

А. С. Пушкин. Стихотворения 1823-1836.
«Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы»

Однажды я увидел его через призму тоскливых и однообразных дней: он ничем не выделялся среди толпы, разве что одним-он мысленно сторонился её и бежал от неё прочь. Всякая попытка с моей стороны побеседовать с этим человеком для того, чтобы просто понять странные мотивы его поведения ни к чему ни привела: я был манкирован непробиваемым молчанием и тихим презрением, выраженным его необычным и завораживающим взглядом.

Он искоса посмотрел на меня и уголки его изящных губ, как-будто вырезанных резцом самого Праксителя, раздвинула легкая улыбка. На дне его поддернутых поволокой бирюзовых глаз затаился недружелюбный карликовый демон непомерной гордыни. В его зрачках колыхалась бездна, во мраке которой бесчисленные легионы нечисти творили свои инфернальные ритуалы.

Я помню, что когда совсем потерял надежду услышать от него хоть слово, он неожиданно предстал передо мной, как-будто бы сотканный светом и тьмой из эфимерной материи дождя, который лил в тот день не переставая.

Глядя куда-то в даль и совсем не смотря на меня, он чуть слышно произнес: «Нет таких ошибок, которые нельзя было бы исправить, кроме смерти. Но смерть-это даже не ошибка, а скорее, сакральная радость интимного характера, всякий раз испытываемая по-новому. Жизнь других людей завораживает своей инакостью и непонятностью. Мир-это Путь овладения знаниями и те, кто лишает себя этой возможности, лишает себя будущего блага. Большинство людей во время своего земного существования приобретают образы преходящего, вместо того, чтобы приобретать образы Вечного».

И эти слова были его сутью и мерой окружающих его вещей. Он столько лет своего никчемного существования посвятил упорной борьбе с жизнью, что теперь было бы грех не сдохнуть, разрешив наконец-то это противоречие столь радикальным образом.

На самом деле трезвость его ума не состояла в том, что он бездоказательно был уверен в существовании рая и ада вне зависимости от наших представлений и мыслей о них. Как, в принципе, и в том, что разнообразные и многочисленные религиозные представления людей о Боге и Его епархии совершенно безразличны как Богу, так и последнему «вассалу» в Его наднебесном «феоде».

Порой хлебнув вина, которое способствовало генерации его чудаковатых фантазий, он производил на свет хитроумные формулы доказательств того, что ад, как и рай,-это ни пространство, ни состояние и даже ни термодинамические феномены лишенные каких бы то ни было конкретных свойств и характеристик, а мысль, всякий раз возникающая в непрерывном потоке сознания индивида, вне зависимости от его эмоционального фона.

Всякий раз, пытаясь мыслить о таком явлении как смерть, он всегда наталкивался на «стену» невозможности понимания или, точнее сказать, отсутствия представления о том, как это можно вообще понимать. Мысль замерзала.

Для него болезнено переживающего любую несправедливость и кроткого, как последний овен в стаде Небесного Пастыря, являлось аксиомой то, что под солнцем скорбной земной юдоли выживает сильнейший. И подлейший.

Он питал кроткое, почти девственное отвращение ко всем этим арженкурам, сен-лу и им подобным, столь безнравствено и безвкусно эпатирующих публику. Впрочем, публика тоже была хороша! Вульгарна и пошловата как портовая блядь. Глядя на эти наглые блядские рожи, искривленные губы в устричном соке, холенные руки и взгляд, который никогда не бывает искренним, он часто восклицал про себя, сокрушаясь сердцем: Odi profanum vulgus et arceo!,-что вполне отражало его отношение к этому дрянному и низкопробному сброду именуемому толпой.

И сразу перед его мысленным взором проносились иные картины: полное неги и обещаний тихое солнечное утро в саду его родного дома в Иллире. В кронах яблоневых деревьев шумит теплый майский ветер, пронизанная солнцем изумрудная листва огромных ив склонилась у воды заброшенного пруда. Где-то вдалеке, разлитый в мареве ароматного воздуха, чуть слышен колокольный перезвон с деревенской часовни в Комбре... на столе белоснежная скатерть, в чашках тончайшего фарфора-цейлонский чай, крошки от печенья Мадлен, в солнечном свете удлиняя свою тень, чем-то похожи на маленькие фигурки людей застывших в безвременье на песчанном берегу реки на одном из полотен Вермера из Дельфта.

Вместе с сединой в его волосах, во всём его облике, в его постоянном молчании и отсутствии каких бы то ни было эмоций, появлялась какая-то отстраненность к этой жизни. Желаний становилось всё меньше и часто он ловил себя на мысли о том, что хочет просто что-нибудь захотеть. Не совсем конкретное, что-то абстрактное и неописуемое словами.

Порой его захватывала неудержимая жажда жизни, проявляющаяся в странных и невообразимых приступах буйного веселья и безудержного пьянства в колоритном духе Кола Брюйона или старика Гаргантюа, но чаще он своим неискаженным и никогда неошибающимся внутренним взором различал черные паруса мрачных галер на свинцовом горизонте сонного океана, а во рту ощущал горький и приторный привкус цикуты и тлена.

Случалось, особенно ранней весной и во время осеннего золото-багрянного листопада, его неудержимо тянуло путешествовать в каких-то заброшенных и лишенных признаков времени местах, например в старых поселениях Эльзаса, Лотарингии или Бургундии, где казалось, что весь миропорядок застыл между Средневековьем и каким-то вневременным оцепенением.

Все эти ветхие фахверковые строения с терракотовой черепицей, узкие мощенные улочки, резные каменные колодцы на рыночных площадях, острые шпили церквей и соборов, наконец, запах печей и деревенского хлеба заполонивший собой каждый переулок: весь этот древний готический антураж возвращал его память к каким-то другим временам, к какой-то другой жизни, которая была когда-то раньше, но до сих пор не отпускала от себя крепкими и невидимыми путами бесконечных déjà-vu воспоминания.

Как-будто некий глубокий омут, заросший водорослями и водянными лилиями держал его в своих цепких ледянных объятиях, увлекая в темные глубины чего-то древнего и инфернального.

Часто в его сны, особенно в предрассветные часы, являлись рыбы: блестящие серебром и радужным переливом грациозные форели или тяжелые и неповоротливые карпы-астматики, вибрирующие в прохладных потоках подводных течений среди ярких изумрудных лент длиннющих водорослей. Почему-то в этих снах казалось, что ловля этих рыб-дело совершенно простое и безхитростное. Но всякий раз рыбы ускользали или растворялись в прозрачной толще свинцовых вод.

Как-то само собой разумелось, точнее, было совершенно ясно для него, что эти неуловимые и грациозные рыбы были самой смертью, блуждающей в потоках бесконечных метаморфоз и преобразований.

«Так и мы в течении только этой земной жизни многократно умираем и воскресаем, может быть, даже незаметно для себя самих»,-рассуждал он, стоя залитый удивительным пестрым светом церковных витражей, зажигая свечку перед иконой Богоматери.

Он сначала не понимал этого чудесного явления, каждый раз повторяющегося и всякий раз очищающего сознание и приводящего внутренний дух в состояние покоя и умиротворения: читая «Богородицу» на одном дыхании, многократно, приводишь свое сознание в состояние блаженства и равновесия.

Потом его осенило: всё дело в особом дыхании, точнее в медленном выдохе, на фазе которого и прочитывается целиком эта молитва. Это подобно системе дыхательных упражнений в хатха-йога, когда имеет место короткий вдох (перед чтением молитвы) и бесконечно долгий выдох (в момент прочтения). Так внезапно постигаешь истину, которая всегда рядом.

Понимание этого сакрального явления не приносило ему никакого удовлетворения или радости-оно лишь освобождало его от ненужных вопросов и случайных мыслей.

Самым ужасным в его существовании было отсутствие какой бы то ни было цели. Великой цели. Лишь череда сменяющих друг друга унылых и постылых будней, стремящихся растворить его в себе до конца, без остатка. Поглотить подобно гигантской анаконде.
Деньги, власть, стремление к роскоши или, наоборот, стремление к показной аскезе-всё это являлось для него полной чушью, пустяком незаслуживающим внимания. Дешевой иллюзией, смысл которой заполнить скучное бытие смертного от рождения под скорбным солнцем земной жизни до гробовой доски.

Он бежал от всего этого, сломя голову. По непроходимым чащобам реликтового леса, по удушливому зною аравийской пустыни, по тонкому и неверному льду едва замерзших рек. Бежал прочь от всей этой иллюзорной мути, способной поглотить человека без остатка, пережевать своими безжалостными резцами и извергнуть прочь из своего инфернального чрева.

Он часто вспоминал горестные сетования сентиментального старика Кьеркегора по поводу того, что детский труп последнего не был снесен его отцом на кладбище. Что он не умер в младенчестве, чтобы отринув земную скорбную юдоль, беззаботно веселиться на изумрудных полях Элизиума среди ароматных асфоделий.

Смерть для современного европейца-это безусловное зло, трагедия, самая страшная вещь в жизни человека. Наш современник встречает её расстеряно, испугано и морально подавленным. Хотя если бы сказать о том, что смерть-абсолютное зло какому-нибудь античному эллину, он, пожалуй, задорно рассмеялся бы Вам в лицо и запил бы свой смех цикутой.

Густой ароматный воздух ночного сада благоухал тамариндом и жимолостью. Гости уже разошлись, унося с собой веселье сегодняшнего вечера и интимную обстановку дружеской попойки. Оставшись один в темноте, среди ароматной летней зелени, он раскурил сигару и стал слушать пение какой-то беспокойной и меланхоличной птахи, обосновавшейся в раскидистой кроне вишневого дерева.

Он пытался вспомнить с какого момента он стал делать эти друг с другом несвязанные заметки, которые только на первый взгляд были таковыми: на самом деле вся эта внешняя несвязанность крутилась вокруг одного и того же невидимого центра. Подсознательно он знал вокруг чего именно вращается всё это, но пытался всячески отогнать эту простую и тревожащую мысль от себя насколько это возможно.

Он не помнил когда начал писать всё это, также как не мог вспомнить момента своей смерти и объстоятельств с этим связанных. Переход был незаметным подобно моменту засыпания и чрезвычайно простым, как-будто кто-то в тёмной комнате просто задул свечу.

Странные и затейливые свойства зачастую приобретают ландшафты некоторых мест: прихотливая игра ассоциаций и воображения способна, опираясь на незначительную деталь, скажем, хрустальную люстру, висящую в одной из витрин Баден-Бадена, рассказать Вам целую историю, имевшую место быть не здесь и не сейчас: какие-то отголоски прошлой жизни, тусклые станционные фонари, утонувшие в клубах поездного дыма, влажные перрон, запах жасмина; гостеприимные огни привокзального буфета, пропахшего прокисшим пивом и папиросным дымом; гудки паровоза и стук колес, бренчанье ложки об чайный стакан и чуть слышный, украдкой, разговор полуночных попутчиков. А за окном, в непроглядной чернильной тьме-редкие огни уснувших заброшенных селений и слепые блики придорожных фонарей.

Нет ничего паршивей и пошлей, чем когда человек пытается играть несвойственные ему роли: когда ему грустно или, если он существо меланхоличное, изображать фальшивое веселье или краденную радость. Людям стыдно проявлять истинные чувства, гораздо проще маскировать эти искренние чувства химерическими ликами фальшивых состояний.

Образ реальности представляется нами как нечто истинное, реально существующее и неизменное в своей основе. Установки, данные нам в детстве и кажущееся постоянство окружающей нас реальности воспринимается нами зачастую как равнозначные понятия несмотря на зыбкую условность как первого, так и второго. Мы с раннего детства знаем, что ходим ногами по земле, ходим вверх головой и над нами, наверху, расположено небо. Под нами-земля. Но с точностью на сто процентов этого никто не знает и знать не может: вполне возможно, что мы как раз ходим вниз головой и вверх ногами. Мы уверенны в безусловности и истинности образов окружающей нас реальности лишь на том основании, что в детстве нам были сделаны определенные установки и внушены соответствующие образы, которые мы вплоть до сегодняшнего дня рассматриваем через мнимую призму истинности.

А если честно, то просто до невозможного всё это, да-да, именно всё это, конкретно заебало: сначала-наивное непонимание, суровое отрицание, колоритное удивление и какие-то сомнительные сделки с совестью и голосом сердца, а дальше-больше: медикаменты, доппинг, чудо-стимуляторы и, наконец,-печальный конец (хотя, почему собственно, печальный?) со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Ну, а теперь скажите честно, а нахуя всё это нужно? Какое-то безжалостное издевательство фатума. Шик непотребства. Евтаназический маразм. Хитроумная апория старика Зенона Элейского про Ахиллеса и черепаху или про стрелу, застывшую в обездвиженном состоянии импотента.

Сначала Вам даже покажется всё это интересным и весьма забавным, но чем ниже или выше Вы будете спускаться (или подниматься) по лестнице бесконечных мыслеформ, тем всё больше Ваше сознание будет наполняться отчаянной уверенностью в том, что отсюда нет исхода. Нет спасения и нет возврата. Ведь эти не пересекающиеся с друг другом «помещения» не пересекаются друг с другом не только в пространстве, но и во времени.

Единственным основанием нашей безуговорочной уверенности в завтрашнем дне является факт существования такого феномена как «вчера» (факт ли?). Но вопрос в том, что такое это химерическое «вчера»? Я думаю, что Вам, читатель, знакомо весьма двойственное ощущение к этому эфимерному «вчера».

Порой кажется, что то, что с нами БЫЛО, возможно даже и не было СОВСЕМ. Это ощущение похоже на сны, о которых почти сразу же забываешь. Похоже на дуновение нежного морского бриза, столь же неуловимого, как и шум набегающей на побережье волны.

Это наше «вчера» и наши странные сны-в чем-то идентичны: их реальность сомнительна, хотя и кажется для внешнего зрителя чем-то настоящим. Здесь можно провести логическую параллель с древней средневековой аксиомой о том, почему королевская власть является неизменной и постоянной: король сегодня является королем лишь на том скромном основании, что вчера он был королем. Отсюда происходит наша мнимая уверенность в том, что завтрашний день-неизбежен, а это ни меньшая химера, чем вера в то, что был день вчерашний.

Все наши мимолетные и иллюзорные привязанности к вещам незначительным и преходящим есть лишь элемент защитной функции нашей травмированной от бесконечных реинкарнаций и метаморфоз психики перед суровым и грубым лицом априорального извечного одиночества-единственного, что является подлинной и несомненной характеристикой нашего бытия в этом скорбном и одиноком мире. Жизнь, как и смерть-дело одинокое и это становится тем яснее, чем больше земных лет проживает человек под луной и чем ближе приближается дата его очередной космической одиссеи в «страну, которая любит молчание».

Все окружающее человека, все это наносное и надуманное, все пыльные химеры ежедневных иллюзий, все сотворенные бытовым разумом фантазмы и рожденные бесконечным страхом ментальные обереги, все теряет свою силу и становится пустотой и тленом пред ликом единственной реальности-одиночества, той реальности, которая заслоняет собой однажды все, что казалось чем-то значимым и важным.

Однажды, совсем внезапно, стены этого «карточного замка», возведенного человеком в этом мире, который решил для себя, что он здесь ни гость, а хозяин этого пространства и времени, принадлежавших лишь ему одному, все эти стены начинают рассыпаться и разваливаться столь стремительно и безвозвратно, что все кажется нереальным и фантастическим.

Все становится несущественным и незначительным перед лицом шокирующего откровения этой странной новизны: вкус коллекционного «Chateau Lafite» урожая 1789 года, купленного за баснословные деньги на известном лондонском аукционе напоминает уксусную эссенцию, полотна Камиля Коро и Сезанна кажутся жуткой и неумелой мазней, ценнейшие средневековые фолианты, переплетенные в телячью кожу более не представляют никакого интереса.

С каждым прожитым годом становится все тяжелей и тяжелей на душе, такое представление, что какой-то невидимый, но ощутимый груз отяжеляет душу и тянет ее в бездну.
Возможно, это тяжесть грехов, наживаемых нами ежедневно, а может быть, просто некая экзистенциональная усталость.

Все чаще и чаще в минуты тягостных раздумий над потенциальной перспективой моих будущих метафизических мгновений перед моим духовным взором предстает мистическое полотно Арнольда Бёклина «Остров мертвых»-одинокий каменный остров, усеянный каменными гробницами словно ласточкиными гнездами и стройные кипарисы, рвущиеся в разволнованное от непогоды небо.

Случайно оброненная фраза в неподходящем месте и в неподходящее время может стать предметом неприятных размышлений для Вас на продолжении довольно продолжительного времени. Казалось бы, что ничего страшного не произошло, да, и вряд ли, вообще, это могло произойти с Вами-определенные приличия были соблюдены и дело не приняло совсем никакого неприятного оборота, но какое-то непрятное, гадкое и дискомфортное ощущение тем не менее осталось.

Это примерно также, как когда вы сидите за столиком в кафе, а напротив Вас располагается какой-то тихий сумасшедший, который постоянно озирается по сторонам или пристально и неприятно глядит на Вас. Время от времени он делает странные выражения лица, которые Вы не можете расценить иначе, кроме как латентную агрессию, или что-то заунывно бормочет себе под нос.

И вроде нет никакой прямой угрозы для Вашей безопасности, но всё же, как-то, черт побери неприятно и тревожно, и очень хочется, чтобы этот сумасшедший куда-нибудь исчез безвозвратно. Сам собой или был бы увезён отсюда насильно.

Он на миг закрыл свои глаза и тихая полночь уснувшего уже сада наполнилась нежным шепотом волны с далекого и экзотического побережья Мартиники, а на невидимом остывающем в сумерках горизонте рдели призрачные алые паруса. Ночной воздух затрепетал от сладостного аромата колониального рома и засахаренной кожуры цитрусовых плодов. Казалось, что протяни только руку в густую ночную темноту, и обязательно сорвешь с ветки спелый плод бергамота или ароматного померанца.

Но даже эти приятные воспоминания или, может быть, фантазии не могли надолго отвлечь его от постоянных и столь неприятных размышлений о ничтожности и неприкаянности его существования, применительно к той пресыщенной праздности жизни, которую могут себе позволить лишь некоторые мужчины, ощущающие свою абсолютную ненужность и фатальную обреченность к бессмысленному и скучному прозябанию в постылой череде тоскливых и однообразных дней и лишенных осмысленности поступков.

Весь этот пошлый мир денег и торговых отношений, где всё и вся или покупается или продается, вся эта нелепо-абсурдная и тщеславная карусель страстей и непомерных любовных страданий, все эти опереточные пляски-макабра и театральные всхлипывания не производили на его душу, погруженную в извечный поиск неприходящих ценностей, не малейшего впечатления.

Человек, только входящий в эту жизнь и слушающий хрустальный перезвон лесного ручья или шелест ветра в кронах вековых деревьев, в какой-то момент своего существования становится как-будто бы оглушенным неким невидимым, но хорошо знающим свое дело Агасфером, вечно странствующим жидом-ростовщиком, после чего из всех звуков и красок окружающего мира он может распознать для себя лишь звон монет и проклятый цвет золота.
11.06.2012


Завтрак с крабом

Хозяин вышел всего лишь на минутку, а в это время наш любопытный взгляд проник в пространство роскошной трапезной, еще хранящей следы присутствия ее владельца.

И в то время, пока за цветными витражными стеклами окон просыпается с рассветом уличная жизнь Дельфта, Брюгге или Антверпена, -это нам сложно узнать точно, слишком плотно закрыты окна роскошным и массивным фламандским штофом,-мы посмотрим в отсутствии хозяина на то, что здесь происходит.
О том, как протекает тихая «жизнь вещей» в отсутствии их владельцев.

Зачастую, вещи знают о жизни и смерти гораздо больше, чем их временные владельцы: хрупкая плоскость и недолговечность стекла лучше любого профессора философии расскажет Вам об эфимерности, иллюзорности и быстротечности земной жизни; блеск золотого потира и серебрянного кувшина расскажут нам о призрачности земного богатства (здесь уместно вспомнить евангельское высказывание Иисуса о том, что «Собирайте небесное богатство, а не земные дары»); сочные куски аппетитной ветчины и оранжевые дольки созревшего сыра Эдамер напомнят о чувственных радостях; жизнерадостный вид лимона с полуочищенной пористой цедрой расскажет нам о внешней красоте, внутри которой скрывается горечь.

Итак, хозяин застолья на минуту выскользнул из комнаты, возможно, что он пошел на местный рынок, чтобы купить десяток остэндских сочных устриц или фунт свежего грюйера, не будем гадать, просто посмотрим на этот великолепный натюрморт, выдержанный художником в умиротворяющей зеленовато-серой тональности, глазами случайного стороннего наблюдателя.

Прежде всего обращает на себя внимание оливковая тональность обитых материей стен, а также, цвет покрывала для стола той же расцветки.

Центр композиции фокусирует на себе внимание зрителя за счет горизонтальной концентрации золотой тональности, представленной в различных предметах натюрморта: хрустящая корочка пшеничного хлеба, солнечные блики на сферической плоскости римского бокала, наполненного, возможно, желто-серебристым Шабли или Сансерром; пламенеющие золотые переливы на опрокинутом кубке; в тональность вышеперечисленному-вывернутый брюшком вверх варенный краб, чтобы его ярко-красный панцырь не нарушал единства и абсолютной гармонии композиции.

И довершает эту «золотую линию» цветовой гармонии сочный лимон с полуочищенной пористой кожицей.

Теплая золотая тональность в сочетании с преобладающим темно-оливковым фоном и бликами серебра помогает зрителю сфокусировать свое внимание на центральной части композиции.

Предметы на столе представлены в разнообразии форм и материалов: блюда из серебра, тарелки из фаянса, толстое зеленое стекло римского бокала и хрупкий хрусталь изящной тонкой «флейты»; «пузатое» серебро стоящего кувшина, пылающее золото лежащего массивного кубка.
Разнообразие форм и цветовых контрастов, тем не менее, приобретает гармоничное единство за счет использования художником золотых, серебряных и темно-оливковых пассажей, создающих удивительную целостность натюрморта.

«Завтрак с крабом»-один из самых известных голландских натюрмортов, написанных в жанре ontbijtjes («натюрморты-завтраки»), несущий скрытый аллегорический смысл посредством изображенных на нем различных предметов и домашней утвари.

«Завтрак с крабом», датируемый 1648 годом, принадлежит кисти замечательного голландского мастера Виллема Клас Хеды (1594-1680/1682 гг.), представителя направления голландского реализма XVII века, имевшего особую склонность к изображению «жизни» вещей: из скромного изображения окружающих человека предметов он превращается в пышное зрелище.

Голландские «завтраки» всегда несут на себе следы незримого присутствия человека: белое вино (Шабли или Антр-дю-мер?) налито в бокалы, но недопито, как-будто бы хозяин на минуту отлучился из комнаты; аппетитного краба начали разделывать, но не доели, лимон наполовину очищен, салфетка скомкана, хлеб надломлен.

«Завтрак с крабом» Хеды относится, безусловно, к периоду расцвета этого жанра.
Картина представляет собой живописное полотно, написанное маслом, размер 118 х 118 см. Место нахождения: Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Картина поступила из Государственного музейного фонда в 1920 году.

Современный щвейцарский фотохудожник, работающий в Париже, Гвидо Мокафико с помощью современных средств и технологий создает потрясающие фотошедевры в старом жанре «натюрмортов-завтраков», вдохновленный работами именнитых голландских живописцев XVII века.

С первого взгляда, рассматривая фотополотна Мокафико, ошарашенно недоумеваешь, даже не понимая о чем здесь идет речь: то ли это живописные картины, исполненные маслом, то ли это совершенные и изысканные фотоработы, сотворенные с помощью света и таланта фотографа. Впрочем, судите об этом сами, зритель!

© Торус Торвальдссен, 2011. Баден-Баден.


Porc-ville [безлюдное селение праведников]

В синем море неба островами стоят кое-где белые прекрасные
облака, теплый ветер с поля несет сладкий запах цветущей ржи.
И чем жарче и радостней печет солнце, тем холоднее дует из тьмы,
из окна.

Иван Бунин, «Часовня», 2 июля 1944 г. [ ”Темные аллеи” ].

Если Вам случалось уже умирать, то Вы не можете не узнать первый населенный пункт отделяющий мир живых от мира мертвых-это Порк-виль, достаточно мрачное и угрюмое место, расположенное в скалистых отрогах Северных Вогезов. Вы всякий раз оказываетесь там после смерти в ожидании дальнейшего путешествия.

Унылые каменные строения, врезанные в массивную плоть гнейсовых пород, внешне напоминают собой надгробные плиты. Впрочем, это и есть надгробные плиты, декорированные разнообразными барельефами и испещренные полустертыми надписями на непонятных языках и забытых и мертвых наречиях.

Это место всегда лишенно какого-либо присутствия живых существ, хотя у свежеумершего всякий раз возникает такое ощущения, что со всех сторон, из всех каменных окон, проемов дверей и стрельчатых арок, на него обращены сотни жадных и недружелюбных взглядов. Возможно, это бестелесные духи еще не нашедшие покоя или определения своей дальнейшей участи, а может быть просто плод подсознательного воображения вновь умершего индивида, ещё не привыкшего к странным метафизическим фокусам своего сверх-я.

Пластика изображений и сохранившиеся рельефы надгробий свидетельствуют о культуре куда более ранней, чем христианская, несмотря на то, что в некоторых элементах каменной резьбы можно распознать символ чаши, рыбы и полевой лилии.

Крайне редко вновь прибывший в поселение может встретить среди пустых и мрачных строений двух пожилых женщин, одетых в черные цистерцианские одежды путешествующих монахинь. Одна из женщин объясняет неофиту о том, что это место проклято и те, кто здесь когда-то проживал, покинули этот негостеприимный мир навсегда, унося с собой нестираемые никогда воспоминания о Порк-виле.

Иногда, как причина исхода обитателей упоминается бубонная чума, поразившая целиком население, реже-странная война уничтожившая полностью жителей селения, но сохранившая в целостности и неприкосновенности все строения и инвентарь. Впрочем, обе эти версии довольно сомнительны: вероятно, что ответ на этот вопрос кроется в термодинамическом феномене такого явления, как смерть, до сих пор никоим образом неизученном современной наукой человечества.

Необходимо еще сказать о том, что ландшафт этого странного поселения напоминает чем-то массивное каменное сооружение на картине Арнольда Бёклина «Остров мёртвых»: среди строений Порк-виля также произрастают высокие кипарисы и сюда никогда не проникает солнечный свет. Заброшенный фантастический пейзаж всегда сияет неестественным мятным и призрачным светом мистического и сводящего с ума полнолуния.

Всматриваясь сквозь необычный, какой-то полупрозрачный полумрак местного ландшафта, можно различить среди бугров в высоких цветах и травах одинокую, всю дико заросшую цветами и травами, крапивой и татарником, разрушающуюся кирпичную часовню неясного эклектического архитектурного стиля: дотошные в деталях знатоки ритуальных сооружений смогли бы обнаружить в данной постройки как элементы древнекоптских святилищ, так и фрагменты полуистертых настенных барельефов и протороманских колон, украшающих знаменитые архитектурные шедевры романских церквей в Везле и Шовиньи или резную каменную вязь церковных сооружений христианского зодчества в своем апогее, до сих пор доступного для лицезрения живыми в аббатстве Сен-Дени в предместьях Парижа или в мистической Нотр-Дам-су-Тер на острове Мон-Сен-Мишель в Нормандии.

Купол часовни уже давно просел и стал руиной, а на том месте, где была когда-то ризница, вырос огромный сикомор, сакральное и неприкосновенное растение древних египтян.
В волнах густой заросшей травы и кустов репейника рядом с часовней можно разглядеть остовы каменных надгробий с замысловатым растительным орнаментом и ангелоподобными существами с отломанными крыльями. Кто-то из вновь прибывших даже способен иногда разглядеть в данных изображениях сцены распятия и символы суетности кратковременной земной жизни: игральные кости, карты, кубок с вином, человеческий череп.

Многие не верят в существование данного места, считая многочисленные свидетельства о нём художественным вымыслом и неумелой попыткой произвести сенсацию среди широких масс за счет апологии реального существования иной жизни за чертой гроба.

Подтвердить же или опровергнуть реальность Порк-виля не представляется возможным в этом мире, для этого существует лишь одно радикальное средство-индивидуальная смерть.
8.11.2011


MAISON KAMMERZEL – Дом Каммерцеля (Страсбург):

Знаменитый на весь мир, ставший легендой, эльзасский шукрут с элегантно-филигранным рыбным ассорти и морепродуктами-блюдо созданное шеф-поваром ресторана Ги Пьер Бауманном в 1970 году.

Французской кухни лучший цвет,
И Страсбурга пирог нетленный
Меж сыром лимбургским живым
И ананасом золотым.

«Евгений Онегин», Глава I, XVI.
Александр Сергеевич Пушкин, 1825.

В Баден-Бадене существует такая поговорка: «Если Вы желаете поесть со вкусом в Баден-Бадене, то поезжайте в... Страсбург!».

Его сложно не заметить, несмотря, на подавляющее колоссальными размерами, соседство с одним из самых знаменитых и величественных готических соборов всего христианского мира-страсбургского Мюнстера. Его строительство продолжается вот уже девять столетий, но конца этому грандиозному архитектурному эксперименту так и не видно.

Обратите внимание на величественные резные готические окна Мюнстера, на центральную неповторимую розетку, расположенную над входом в собор. Отдельного внимания заслуживают резные каменные водостоки, так называемые горгулии, выполненные в виде мифических монстров и диких животных. В Средние века люди верили в то, что эти исчадия ада отпугивают силы зла от христианских церквей и соборов.

Незабываем и фигурный пантеон, вырезанный руками средневековых камнерезов на фасаде сооружения: реализованные в плоть камня легендарные страницы Ветхого и Нового завета, апокрифические произведения христианских литераторов, религиозные предания, например, занимательные жития святых в «Золотой легенде» Иакова Ворагинского, написанной в 1260 году.
Именно из этого манускрипта в массовое христианское сознание проникли рассказы о том, что Георгий боролся с драконом, что Мария Магдалина была блудницей, а волхвы — не простыми магами, а загадочными восточными царями Гаспаром, Мельхиором и Бальтазаром.

Слева от входа в собор, в верхней части стрельчатой арки обратите внимание на групповую композицию людей, вырезанных из розового песчаника в натуральную величину: молодой человек с яблоком в руке, облаченный в аристократические одежды времен Средневековья, а рядом с ним, по левую от него сторону-три молодых дамы, как бы это сказать помягче, не совсем со здоровым выражением на их лицах. Это героини знаменитой притчи Иисуса «О десяти девах», изложенной в Евангелии от Матфея.

Но в данной скульптурной композиции наблюдается и вольная трактовка автором оригинального содержания и замысла притчи (своеобразный палимпсест первоначальной идеи): молодой человек с яблоком в руке-некто иной, как Князь мира сего, то есть Люцифер, Дьявол.

Им было наполненно сознание средневекового человека в достаточной мере. Три дамы рядом с ним-это и есть те самые нерадивые и глупые жены с пустыми светильниками из притчи Иисуса, которые вышли встречать жениха на дорогу.

Честно говоря, глядя на такого потенциального «жениха» (Люцифера, Сатанаила), я бы на их месте, вообще остался дома, а светильники спрятал бы куда подальше!

С обратной стороны кафедрального собора Мюнстер также заслуживают внимания две каменные скульптуры, олицетворяющие собой символическую фигуру победившей и коронованной Экклезии, христианской церкви, в руках которой-«всепобеждающий» епископский жезл и чаша Грааля-чаша Святого Причастия и рядом-поверженную и скорбную фигуру «старшей сестры» христианской церкви - синагогу, с завязанными глазами, сломанным копьем и отвергнутым Талмудом или каменной Скрижалью.

Не углубляясь далее в теологические, богословские дебаты, скажу только, что данный скульптурный комплекс очень ярко иллюстрирует настроения и особенный характер религиозной жизни народных масс, господствующие в сознании европейского населения и их «добрых церковных пастырей» в Средние века.

Дом Каммерцеля с первых минут поражает своим необычным деревянным фасадом с резными фигурами, расположенными по всему периметру здания, иллюстрирующими страницы библейских сказаний и притч: Ветхого и Нового Завета. Почерневшее от времени и многочисленных осадков резное дерево представляет собой удивительное зрелище.

Деревянный резной фасад Дома Каммерцель как-будто пытается спорить своим изяществом и грациозностью резьбы по дереву с шедеврами каменного зодчества своего именитого соседа.

Однако, оставим исторические и культурологические вопросы на потом и направим свое внимание на гастрономический аспект данного заведения: вообщем-то, в первую очередь, именно благодаря своим кулинарным шедеврам, Дом Каммерцеля столь знаменит среди большой и разношерстной армии гурманов со всего мира.

Чем попотчует нас местное заведение с легкой руки его бессменного шефа и вдохновенного гениального парижского кулинара, мэтра Ги Пьер Бауманна?

Можно даже не заглядывая в меню ресторана, предположить, что «Страсбурга пирог нетленный» мы непременно можем отведать в гостеприимном Доме Каммерцеля.

Так оно и есть: читаем ресторанную карту:
«Фуа-гра Каммерцель» с нежным желе из гевюрцтраминера, «Бекеоффе»-традиционное эльзасское блюдо из тущенных овощей и мяса трех сортов, тушенная в рислинге курица, «Пресскопф»-запеченная свиная голова с овощами, тушенная оленина с брусникой, каштанами и домашней лапшой, фрикасе из говяжих почек в пикантном горчичном соусе и многое другое.

И непременно, к выбранному блюду закажите эльзасского вина, чтобы прочувствовать уникальность данного момента: рислинг, пино нуар, мускат или гевюрцтраминер, как говорится, на свой вкус! Эльзасские вина-это что-то особенное!

Побалуйте себя также невозможно вкусным десертом от Дома Каммерцель, к примеру, «Деликатно-запеченным в тончайшем тесте яблоком Боскоп с карамельно-ванильным кремом и нежнейшим сорбе из яблочного вина». Не пожалеете, клянусь недостроенной башней кафедрального собора Мюнстер!

© Торус Торвальдссен, 2011. Баден-Баден.


Оксюморон

Wir reisen nicht nur an andere Orte, sondern vor allem reisen wir in andere Verfassungen der eigenen Seele.

Werner Bergengruen

«Наши путешествия в другие места ничто иное, как путешествия в иные состояния нашей собственной души».

Вернер Бергенгрюн

Стояла ранняя весна.

Под ногами хрустели осенние листья. В бриллиантовых лужах отражались далекие, возможно, уже сгоревшие миллионы лет назад звезды.
Было тихо, прозрачно и отчего-то тревожно.
Дожив до тридцати семи лет я все чаше стал вспоминать и цитировать самому себе строки Пушкина, особенно то место из его поздней лирики, где поэт грустит о чем-то быстротечном, глядя на яркое пламя камина в своей пустынной келье.

Я вылил из бутылки в пыльный бокал, похожий на стеклянные шары на полотнах Босха, остатки Шамбертена. Сквозь неплотный рубин бургундского проступали полуистлевшие лики Наполеона и Александра Дюма-отца. Последний отчего-то мне хитро подмигивал левым глазом. Видимо, хлебнул опять лишнего,-подумал я про себя,-теперь все для него предстает в розовом цвете, если, конечно, он не попал в ад из-за своих смелых литературных экспериментов.

Мозаика утра как-то не складывалась. Неизвестно зачем я купил в привокзальном киоске открытку с репродукцией картины Вермера Дельфтского «Meisje met de parel» и глупо уставился на нее, простояв так минут десять.

Завороженный изображением взгляд неспеша скользил по кобальтовым волнам головного убора девушки, плавно перетекая в золотые ленты повязки. Растерянный взгляд хозяйки жемчужных сережек, возможно купленных в одной из ювелирных лавок Брюгге или Антверпена, безмолвно вопрошал из туманного прошлого о чем-то таком, о чем уже невозможно было догадаться моему неотягощенному непрактичными знаниями современнику: шла ли речь о цене на сыр и селедку на воскресном рынке в Дельфте; о предстоящей войне с Испанией; о цвете облаков, задевающих своими пышными фламандскими юбками резные каменные башни готической церкви лютеранского прихода, а может о такой тайне, которая отражалась на перламутровой поверхности жемчуга скудным светом северного неба и была унесена с собой в могилу художником и его миловидной служанкой.

© Торус Торвальдссен, 2010. Баден-Баден.


Casta diva Винченцо Беллини или ресторан «высокой итальянской кухни» Il Vino Prestige в Карлсруэ:

Ньоки с белыми грибами в пряном шафрановом соусе с трюфелями из Пьемонта

Dormvit in sacco croci – «Почивал на шафрановой простыни»

(латинское выражение, обозначающее веселый нрав).

Вас сразу пленит стильная и, в то же время, лаконичное внутреннее убранство ресторана, исполненное в классическом стиле римской аристократической ресторации периода правления короля Виктора Эммануила: восхитительное сочетание благородного черного и белого мрамора, натурального дерева, стекла и сотен стройных бордосских бутылок с весьма дорогим и элитарным содержанием (об этом-ниже).

Атмосфера заведения как-будто бы наполнена волшебными звуками знаменитой каватины «Casta diva» из легендарной оперы итальянского композитора Винченцо Беллини «Norma» в исполнении примадонны Марии Каллас.
В центре помещения находится большой стеклянный аквариум с живыми омарами, среди которых Вы, разумеется, можете выбрать претендента для Вашей трапезы. Шеф-повар ресторана при Вас извлечет «счастливца» из стеклянной купели и сопроводит лично к месту «посвящения». А в это время Вы можете ознакомиться в спокойной обстановке с кулинарной картой ресторана Il Vino Prestige.

Что же интересного и интригующего мы в ней можем найти?
Итак, начнем по порядку: в качестве холодных закусок рекомендую Вам «Салат из артишоков со свежим итальянским сыром Буррата (семейство моцареллы)», изготавливаемый из молока буйволицы, «Баклажановый паштет с моцареллой и соусом из базилика», «Салат из рукколы с манго и обжаренными в оливковом масле креветками гамбас».

Из горячих блюд, безусловно Вашего внимания заслуживают следующие кулинарные искушения от шеф-поваров ресторана, Фабио и Тонино: «Тальятелле с зеленой спаржой и белым трюфелем», «Черные тальятелле с омаром», «Инволтини по-сицилиански (мясной рулет) из нежной телятины со шпинатом и трюфелем», «Омар с тушенными овощами», «Равиоли со спаржой в пикантном шафраново-трюфельном соусе», «Каре из ягненка с артишоками и печеным картофелем», «Ньоки с белыми грибами в прянном шафрановом соусе с трюфелями из Пьемонта» и многое другое.

Из вин рекомендую Вам попробовать Merlot Alturis из Фриули: по цвету рубиновый полнотелый нектар с ярким букетом, нежным и насыщенным ароматом лесных ягод (земляники, ежевики, малины et cetere) и ностальгическим, пробуждающим чувства, тоном подлеска.

Для искушенного ценителя-редкую «жемчужины» со средиземноморского побережья Тосканы-Больгери, обворожительное и чарующее собой Caccia Al Piano 1868 Ruit Hora.

Выдержанное в дубовых бочках (Barrique) 12-15 месяцев, а затем дозревающее в бутылках, это прелестное и роскошное вино из Тосканы выше всяких похвал: яркий фруктовый аромат с преобладанием изысканных нот ежевики, вишни, черной смородины, а также-полутонов табака, восточных специй, корицы и бальзамических оттенков.

Многослойное по вкусу, полнотелое и интенсивное по структуре, с многочисленными фруктовыми ньюансами и вкусовыми ассоциациями, с мягким танином и сбалансированными филигранными кислотами, это вино идеальный «попутчик» для Вашей трапезы.

Долгое гармоничное послевкусие делает вино Caccia Al Piano 1868 Ruit Hora незабываемым и изысканным. Производится из сортов винограда: мерло, каберне совиньон и сира.

Вашему вниманию-немного поэзии в прозе, предназначенной вышеназванному вину, достойному этой панегирики в полной мере:


CACCIA AL PIANO 1868

Сделав первый пробный глоток этого редкого и благородного вина, так и хочется повторить вслед за поэтом эти нетленные строки: «Средь оплывших свечей и вечерних молитв жили книжные дети, не знавшие битв...».

Бесподобный вкус и несравненный аромат этого божественного нектара напоминает собой главу «Paradiso»-«Рай» из «Божественной комедии» Данте Алигьери, церковные фрески Джотто ди Бондоне в церкви Санта Кроче во Флоренции, темперу Чимабуэ в церкви Сан Доменико в Ареццо.

Вкус и аромат Caccia Al Piano столь загадочен, глубок и замысловат, что сразу хочется его сравнить с мистическими и фантастическими гравюрами Джованни Баттиста Пиранези или жанровыми сценами Балтуса.

Если бы поэзию Петрарки и Данте можно было перевести на язык вина, то, несомненно, это было бы восхитительное Caccia Al Piano 1868. Жидкий бриллиант из Больгери, средиземноморского побережья Тосканы.

Глоток этого бесподобного вина возвращает к памяти один из пассажей легендарного Джона Рёскина из его фундаментальной работы «Прогулки по Флоренции»: «Между ними находилась Флоренция; ее корни ушли глубоко в землю, закованную в железо и медь, влажную от небесной росы. Земледельческая по своим занятиям, религиозная в помыслах, она впитывала в себя добро, как почвенные соки, и отражала зло, как скала Фьезоле; она превратила промыслы северян в мирные искусства и огнем божественной любви зажгла мечтания Византии.
Дитя ее мира, приобщенный ее страсти, Чимабуэ раскрыл всему человечеству смысл рождения Христа».

© Торус Торвальдссен, 2011. Баден-Баден.


ЗАМОК ОРТЕНБУРГ И ПРИЗРАК МАРСЕЛЯ ПРУСТА

«Настоящее путешествие заключается не в поиске новых пейзажей, а в новом взгляде»

Марсель Пруст

Над идиллическими склонами древних эльзасских виноградников, там, где вечность на время прервала свой суетливый бег, между романтическими средневековыми вилле Дамбах-ла-виль и Шервилер, возвышается каменной резной громадой, частично обращенный в элегические руины, готический замок XII века Ортенбург.

Если выйти на рассвете, когда влажный утренний туман еще стелится над стройными виноградными рядами, и направить свои стопы в сторону небольшой деревушки Шервилер, то примерно через полчаса справа от Вас откроется потрясающий вид на впечатляющие руины древнего бурга.

Ступая неспеша по дороге из мелкого гравия, Вы на протяжении всего пути будете лицезреть милые сердцу картины провинциальной эльзасской жизни: старенькие покосившиеся домики с меланхоличной оголившейся каменной кладкой стен, терракотовой черепицей на покатых крышах и скрипучими деревянными лестницами; массивные изгороди из розового песчаника, средневековые одинокие церквушки и часовни, хранящие в своем прохладном чреве застоявшийся запах ладана и аромат расплавленного свечного воска.

Мне почему-то кажется, что эти заброшенные, лишенные шумного человеческого присутствия, места очень понравились бы Марселю Прусту: эта странная ускользающая атмосфера близка по духу и форме элегической и сентиментальной прустовской прозе.

Легко представить себе его здесь, неторопливо бредущего с тросточкой призрачной походкой по каменнистой сельской дороге, обсаженной вдоль цветущими яблонями и вишней.

Здесь у склона виноградной горы он бы сделал небольшую остановку и, присев на случайно оказавшийся в этом месте нагретый от солнечного света валун, что-то начал бы проворно записывать в свой маленький потрепанный путевой блокнот, поправляя то и дело прохудившуюся соломенную шляпу на аккуратной голове.

Неслышно подкравшись со спины, мы на минуту заглянем в то, что сейчас пишет Пруст: «Чтобы завершить картину, надо бы еще сказать о его желании оставаться молодым. И чем больше он старел, тем сильнее было это желание и более того-нетерпение, что свойственно вечно тоскующим, безнадежно пресыщенным мужчинам, что слишком умны для своей относительно праздной жизни, в которой не находят применения их способности. Конечно же, сама праздность этих людей может выражаться беспечностью».

Неторопливо плывут в лазурной вышине взбитые шапки кремовых облаков, воздух прозрачен и ароматно сладок; в траве неутомимо трещат кузнечики, в кронах яблоневых деревьев шумит теплый майский ветер; сочная зеленая, пронизанная солнцем листва огромных деревьев склонилась у воды заброшенного деревенского пруда.

На нагретой солнечными лучами шершавой поверхности покосившегося одинокого каменного надгробья застыла в вековом оцепенении миниатюрная пестрая ящерица. Немым одиноким сторожем хранит она вечный покой забытых и давно ушедших из этого мира в мир иной.

Когда-то комнаты этих ветхих ныне домов и прилегающие яблоневые и вишневые сады были полны их голосов и задорного смеха; алтарь старенькой каменной часовни еще помнит их тихие молитвы, обращенные к такому далекому и близкому Богу; почтенные статные виноградники в сединах своих лет помнят свою далекую юность и руки этих давно почивших людей, заботливо собирающих урожай спелой виноградной лозы в золотых красках наступившей осени.

Скрипучий на ветру старый жестянной фонарь, ныне никому ненужный, был безмолвным свидетелем частых деревенских застолий, на которых «лилось рекой» самое лучшее и ароматное местное вино: рислинг, токай, гевюрцтраминер; широкие деревяные столы ломились от горячих аппетитных tarte flambée, лотарингских кишей, сочной ветчины и провесного эльзасского балыка, хрустящего шукрута с домашними сосисками и остро-пахнущего традиционного сыра Мюнстер.

Перед подъемом к виноградным склонам, на небольшом пятачке покрытом щебнем, Пруст, наверное, остановился бы у древнего каменного распятья, таких здесь много, и, взглянув на поникшую каменную голову Спасителя в терновом венце, углубился бы в собственные воспоминания и размышления о поисках утраченного и вновь обретенного им времени.

© Торус Торвальдссен, 2011. Баден-Баден.


ПУТЕШЕСТВИЕ СЕНТИМЕНТАЛЬНОГО ГУРМАНА

Route des Vins d'Alsace - Винная дорога в Эльзасе

Элегия наполняет ваше сердце, ваша речь переходит на изысканную пушкинскую строфу, когда Вы ступаете по сказочной земле знаменитого Эльзаса, одного из древнейших регионов Франции.

Наполненный негой и ароматами цветов и спелых трав воздух, мириады виноградных лоз, убегающих ровными, ухоженными руками виноделов, рядами к горизонту; впечатляющие воображение средневековые руины монастырей и замков; застывшие в немом величии, подобно гигантским вековым стражам, знаменитые горы Вогезы, утопающие в голубоватой дымке.

Где еще сердце чувствует себя столь спокойно и одновременно столь величественно, как ни в этом краю древних сказаний и легенд, многовековых традиций виноделия; радушных, исполненных достоинства и внутреннего благородства, лиц местных жителей?
Здесь Ваши мечты и высокие желания облекаются в плоть реальности и приобретают подлинные очертания, ощущаемые органами чувств: зрением, обанянием, вкусом! Да, именно здесь воочию является нам Потерянный Рай земной – Сад Земных Наслаждений, цветущий Оазис благополучия, наслаждения и счастья!

* * *
Дубравы, дышащие миром
И ты, вино, отрады друг
С прекраснейшим эльзасским сыром
Спасает ото всех недуг.

Забудь хандру и горечь сердца,
Пей на изысканный манер!
И в рай тебе откроет дверцу
Дар спелой лóзы-траминер.

Паштет из Страсбурга нетленный,
Лосось, ветчины и жюльены,
Все, каждый слог завет на пир
И в негу погружает мир.

Эту эльзасскую элегию А. С. Пушкин написал во время своего короткого путешествия по Эльзасу, совершенного им в июне 1829 года. Тогда он посетил со своим другом Константином Данзасом Страсбург, Кольмар и знаменитую винную дорогу – Route des vins d’Alsace.

Особенное впечатление на Пушкина, известного гурмана и ценителя превосходного вина произвели фуа-гра-знаменитый на весь мир «страсбургский пирог» (которому великий русский поэт воздал должное в стихе XVI главы первой знаменитого романа в стихах «Евгений Онегин»: «И Страсбурга пирог нетленный меж сыром лимбургским живым и ананасом золотым») и изумительное на вкус ароматное вино гевюрцтраминер-воистину «жидкое золото» Эльзаса.

© Торус Торвальдссен, 2009. Баден-Баден.


Симфония жизни и танец смерти в nature morte и vanitas

Единство противоположностей в искусстве европейского натюрморта XVII века

Aspicus Umbra Fugax
Nostras Ut Temperet Horas
Umbras Umbra Regit
Pulvis et Umbra Sumus

Horatius

Мы выглядим как ускользающая тень
На солнечных часах,
Где тени управляют тенями.
Мы суть тени и прах.

Гораций

CE QUE VOUS ETES NOUS L’ETIONS CE QUE
NOUS SOMMES VOUS LE DEVIENDREZ

Мы были теми, кто вы есть.
Вы станете вскорости нами.
Chapelle St. Sebastien, Dambach-la-ville, Alsace.


Nunc ubi Regulus? aut ubi Romulus, aut ubi Remus?
Stat rosa pristina nomine, nomina nuda tenemus.

Где доблесть Регула? Рема иль Ромула? Что с ними сталось?
Роза-не прежняя: имя порожнее нам лишь осталось.

Бернард Морландский, монах аббатства Клюни, 1140 г.

Ни в каком ином живописном пространстве художественного искусства мировая гармония и закон единства противоположностей не проявляли бы себя столь ярко, самодостаточно и, в чем-то даже цинично, как на полотнах знаменитых и малоизвестных мастеров европейского натюрморта XVII века: здесь буйные и яркие краски жизни соседствуют с холодной окоченелостью и ледяной обездвиженностью смерти в той же мере, что и ангельская красота с дьявольским уродством; молодость со старостью; прочность с хрупкостью и влажность с сухостью; мудрость с глупостью; правда с ложью, тщеславие со смирением, греховность со святостью, жадность с щедростью, гнев с милостью etc.

Мир разнообразных символов и знаковых аллегорий прочно завладел сознанием средневекового человека. Знаки управляли мыслями и поступками людей Средневековья и начала эпохи Возрождения: при Ренессансе этот процесс приобрел дополнительное изящество, элитарность и утонченные оттенки благородного маньеризма.

Знаково-символическая система средневекового мира была таким же «маяком» в «лоции» мироздания для человека Средневековья, как телевидение и всемогущие СМИ, управляющие сознанием современных масс потребителей.

Каждый предмет был наделен особым смыслом и некой определенной утилитарной ролью, имеющей весьма важное значение в ежедневном обиходе и при выполнении особых религиозных ритуалов.

Ярче всего эта зависимость проявляет себя на полотнах мастеров европейского натюрморта XVII века: начиная с почти монохромных фронтальных изображений человеческого черепа как символа бренности земной жизни, выполненных на реверсах картин голландским мастером Якобом де Гейном, и продолжая работами лейденских мастеров аллегорического жанра vanitas, писавших свои полотна в пышно-помпезном стиле мрачного изобилия предметов, несущих на себе отпечаток жизни и смерти.

Своего апогея и художественно-эстетической кульминации жанр vanitas достиг в работах мастеров натюрморта из Фландрии и Голландии: Питера Класа из Харлема, его земляка-Виллема Класа Хеды, Яна Давидса де Хема из Утрехта, Бальтазара ван дер Аста, Флориса Класа ван Дейка, Клары Петерс и, конечно, Франса Снейдерса, «короля-живописца» всевозможных продуктовых лавок с рынков Антверпена и Брюгге,- это самые яркие представители жанра vanitas, оставившие после себя миру великолепные и несравненные шедевры-натюрморты.

Как и у их предшественников, символический и аллегорический ряд атрибутов и живописных образов, представленных на их полотнах всё также разнообразен, пёстр и изобилен: пустые раковины улиток и морских моллюсков на натюрмортах Клары Петерс и Бальтазара ван дер Аста символизируют бренность и приходящую природу всего живого в этом мире-Mors ultima linia rerum-«Смерть-последняя граница всех вещей»; стеклянные винные бокалы, зачастую пустые или разбитые на полотнах Виллема Клас Хеды, так называемых ontbijtjes — «натюрмортах-завтраках», соседствующие композиционно рядом со зрелыми плодами, разнообразной рыбой или хлебом, олицетворяют собой краткость и эфимерную природу земной жизни и неизбежность смерти.

Спелые головы Эдамера и Гауды с блестящей янтарной «слезой» на поверхности среза, курительная трубка, игральные карты, кости или шахматы являются аллегорическим символом поиска сомнительных и кратких удовольствий, быстротечных и неуловимых земных наслаждений. Мыльные пузыри соседствующие с человеческим черепом в лавровом венце, флейтой, бутылкой вина и пустым бокалом, запечатленные, к примеру, на натюрморте-vanitas Симона де Сен-Андре, символизируют собой краткость жизни и внезапность смерти, отсылая зрителя к выражению homo bulla-«Человек есть мыльный пузырь».

Вглядитесь в этот нескончаемый живописный карнавал жизни, крутящийся в пестром вихре danse macabre среди невероятного изобилия даров природы, предметов роскоши и атрибутов человеческого тщеславия: спелые гроздья винограда, аппетитные персики и груши, ароматные розы и великолепные ирисы, устрицы сбрызнутые лимонным соком, ярко-красные омары и плоские крабы, серебристая сельдь с тонкими кольцами репчатого лука; разнообразные по форме и материалу винные кубки и бокалы, пузатые бутыли с вином и глинянные кружки с пенистым пивом, куски голландского сыра и ломти провесной ветчины и балыка; речная и морская свежая рыба, блестящая чешуей на солнце; тяжелые кожаные кошели с золотыми и серебрянными монетами, шкатулки с драгоценностями, кованные ключи от дверей и сундуков, огарки свечей и маслянные лампы, глобусы и географические карты, карнавальные маски, являющие пустоту внутри себя. Это всё то, что лишено ныне своего хозяина, навсегда покинувшего земную юдоль в поисках лучшей доли среди полей Элизиума или адского пламени преисподней.

Весь этот пёстрый и многоликий живописный ряд окружающих нас предметов языком аллегорических образов перекликается с лаконичной мыслью, выраженной в гениальном четверостишье Бернарда Морландского: «Роза при имени прежнем-с нагими мы впередь именами»- Stat rosa pristina nomine, nomina nuda tenemus.
02.12.2011


О ПУТЕШЕСТВИИ

Wir sind alle auf der Reise – Мы все-в путешествии.

Unbekannte Quelle

«Только тот, кто путешествует в одиночку и без багажа, может почувствовать душу дикой природы. Другие виды путешествий-с гостиницами, багажом и болтовней-просто пыль».

Джон Мюир

Wir reisen nicht nur an andere Orte, sondern vor allem reisen wir in andere Verfassungen der eigenen Seele.

Werner Bergengruen

«Наши путешествия в другие места ничто иное, как путешествия в иные состояния нашей собственной души».

Вернер Бергенгрюн

Подлинное паломничество-это путешествие внутри себя-путешествие, которое не зависит ни от времени ни от пространства ни от количества денежных ассигнаций и карт American Express в ваших карманах.

Только тот, кто ступает по своим внутренним, внешне невидимым путям, скрытым в лабиринтах извечного и неразрешимого противостояния между сердцем и разумом, достигает рано или поздно своего Иерусалима, Монсальвата, Сиккима, Шамболы-Царства Божьего.

Засим не следует так уповать на коммерческие туры в Сантьяго-де Компостелла, Лурд и иные обители потусторонних мистических сил, столь приятных сердцу современного пилигрима: кроме занятных, но совершенно ненужных сувениров и иных безделиц, Вы там ничего не обнаружите.

Дамбах-ла-вилль. На пути к руинам замка Бернштейн. 15.06.2008.


О СЧАСТЬЕ

После долгой дороги сквозь поля и долины, умойся чистой родниковой водой на привале и подставь лицо свежему ветру, шумящему в кронах высоких деревьев и теплому солнцу; и ты почувствуешь аромат жизни и вкус счастья.

И тогда ты непременно поймешь, что то, что ты ищешь-ни в банковских ячейках, ни за тонированными стеклами нового «Бентли», и даже ни внутри сверх элегантного платинового корпуса наручных часов от Grisogono: оно, счастье в твоем сердце.
Всегда с тобой. Просто умойся живой родниковой водой.

© Торус Торвальдссен, 2008. Баден-Баден.


ТАМ, ГДЕ ПРОЛИЛАСЬ КРОВЬ, УЖЕ РАСТУТ ВИНОГРАДНЫЕ ГРОЗДЬЯ...

В сторону Амьена сквозь идиллические ландшафты Лотарингии, Шампани и Пикардии

И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у Царских Врат,
Причастный Тайнам,- плакал ребенок
О том, что никто не придет назад.

Александр Блок, август 1905 г.

Наш Mercedes серебристой птицей летел по гладкому, как стекло, полотну скоростного французского автобана, прямиком на запад, оставляя за собой сотни покоренных километров.

В пелене молочного тумана вдоль шоссе растилались бескрайние пространства цветущих и колосящихся пшеницей и рожью полей, погруженных в негу предрассветной дремы.
Несмотря на то, что наш автомобиль двигался с огромной скоростью, снаружи в салон долетали невероятно ароматные запахи медуницы, лаванды и клевера.

Идиллия раннего летнего утра лежала невидимой тончайшей вуалью на мирном и безмятежном ландшафте еще спящих живописных окрестностей.
Роскошные виноградники, когда-то щедро политые и удобренные миллионами литров человеческой крови, сегодня являются предметом особой гордости для виноделов Лотарингии, Шампани и Пикардии.

Я мысленно представил себе эти элегические поля, какими они были во время Первой мировой войны, когда на этом живописном ландшафте происходило невиданное до того, колоссальное по масштабам движение войск: миллионы немецких пехотинцев в стальных тевтонских шлемах неумолимо двигались на Запад по бескрайнему ароматному морю полевых цветов и душистых трав, по-варварски разрушая на своем пути величественные готические соборы в Суассоне, Реймсе, Амьене; сотни тысяч артиллерийских орудий разрывами от снарядов преобразили эти живописные мирные окрестности, превратив местный ландшафт в фантастический лунный пейзаж.

Машина летела по пустому шоссе в сторону Амьена, проносясь сквозь однообразные равнины Лотарингии и Шампани, а топонимы на дорожных указателях, знакомые по исторической литературе, вызывали к памяти из небытия отголоски и грохот знаменитых сражений и кровопролитных битв прошлого: Verdun, Reims, Sedan, Épernay, Marne, Mosel, Somme.
Чего стоит одно только название «Верденская мясорубка», вызывающее ощущение жути, тоски и страха.

После бессонной ночи, в полудреме рассвета, мое полусонное сознание играло с моим воображением чередой ярких калейдоскопических образов: сквозь ухоженные бесконечные ряды виноградников где-то в районе Шалон-ан-Шампань я видел сквозь летнее марево устало бредущих немецких пехотинцев, на стальных шлемах которых играло веселыми бликами молодое солнце наступающего по всему фронту рассвета.

Где-то, в излучине неторопливо текущей Соммы, на песчанном берегу, окруженном заливными лугами, мое воображение рисовало французских кавалеристов, пригнавших своих коней на водопой.

Политая и удобренная мегалитрами человеческой крови эта плодородная земля ныне находилась в умиротворении и блаженном покое. Напоенные бесчисленными человеческими жизнями виноградники каждую осень одаривают живых своими ароматными и пьянящими плодами.

Я глядел в окно автомобиля на ускользающие от моего взора равнинные пейзажи Шампани и Пикардии, а память услужливо проигрывала в моей голове этот незабываемый отрывок из «Мастера и Маргариты» Михаила Булгакова:
"Не бойтесь, королева! Смело пейте! Кровь давно ушла в землю. И там, где она пролилась, уже растут виноградные гроздья."

© Торус Торвальдссен, 2011. Баден-Баден.


О БАДЕНСКИХ ФАЗАНАХ И ЗАПИСКАХ ОХОТНИКА

«Всё в этой жизни – прах и суета, кроме охоты…»

И .С. Тургенев, из письма к Я.П. Полонскому, 1881 год.

Одним из первых людей, кто описал полезные гастрономические и диетические свойства мяса фазана был, как ни странно, опять же-наш старый знакомый Жан Ансельм Брийя-Саварен, основатель науки «гастрософии», самый известный и авторитетный гастроном XIX века за всю новейшую историю человечества.

Полезные сведения об охоте на фазана и об деликатных свойствах его нежнейшего мяса мы можем прочесть в книге авторитетнейшего русского писателя и охотника Сергея Тимофеевича Аксакова «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии», из которой читатель может подчерпнуть для себя много интересных фактов об охоте в России в первой половине XIX века.

Вот, к примеру, достаточно интересный опус, касающийся охоты на мелких птах: «Я хочу сказать несколько слов о тех мелких птичках, которые употребляются в пищу и которые очень недурны вкусом, особенно если жирны. В Москве, в Охотном ряду, можно почти всегда найти их нанизанными носами на снурки и висящих красивыми пучками. Повара употребляют их в соусы и паштеты, и гастрономы благосклонно отзываются о таких блюдах с мелкими птичками».

В Баден-Бадене и его окрестностях в массовом количестве до сих пор водятся замечательные и грациозные фазаны, о чем еще в XIX веке, в своих записках не раз упоминал Иван Тургенев, страстный охотник своего времени: «Вернувшись в Спасское после очередного европейского путешествия, Тургенев подробно рассказывает Афанасию (дворовому человеку) о своих охотничьих подвигах в Баден-Бадене, о том, как там устраивают облавы, описывает ему с шутливыми преувеличениями внешность фазана и забавляется изумлением опытного охотника, сроду не слыхавшего о таких птицах».

Блюда, приготовленные из мяса фазана принадлежат к традиционным рецептам классической бургундской кухни, вероятно, именно по этой причине наиболее подходящими винами для данных блюд, являются именно вина Бургундии.
Однако, предоставим слово специалисту в этом вопросе, сомелье ресторана «Нобилис» Александру Моругину: «Сильный вкус и текстура блюд из дичи требуют вин с сильным характером. К таковым, без сомнения, можно отнести красные вина «Гран-Крю» и «Премье-Крю» из Бургундии. Особенно если эти вина не молодые, а успевшие набрать животные и лесные ароматы. Животный тон – это запах фермы, шерсти, дубленой кожи.
Такой аромат приобретают не многие вина, но его наличие всегда является хорошим показателем. Среди подобных вин можно выделить Бургундские «Жевре Шамбертен» (Gevrey-Chambertin) и «Кло де Вужо» (Clos de Vougeot). Цвет у них не слишком насыщенный, даже, наоборот, прозрачный. Создается впечатление, что вино не очень плотное.
Тем не менее сами бургундские виноделы сравнивают цвет своего вина с пышными бархатными платьями на полотнах Рубенса. Да и на вкус с первого же глотка становится понятно, что бургундские вина весьма плотные, танинные, тонкие и сильные».
Иван Сергеевич Тургенев, обладая натурой широкой, любил в своей жизни многое – Родину и труд литератора, друзей и женщин, природу и дальние странствия. Но страсть у него была одна – охота. Причём, как говорил сам писатель, порой она одерживала перевес над всеми остальными привязанностями.

© Торус Торвальдссен, 2011. Баден-Баден.


Легенда Смоковного леса

Полезная во всех смыслах прогулка к виноградникам бывшего францисканского монастыря на горе Фремерсберг. Винодельческое хозяйство Ewald Kopp в Зинцгейм-Эбенунг

Францисканский орден в 1426 году при поддержке и с помощью баденского маркграфа Якова I основал на юго-западном склоне горы Фремерсберг, расположенной в нескольких километрах от Баден-Бадена, монастырь. Согласно легенде, маркграф, заблудившись ночью в лесу, был спасен двумя монахами-францисканцами и в благодарность за это Яков I одарил братство данной территорией и построил здесь на свои средства монастырское угодье для монахов.
Францисканские монахи выращивали на территории монастыря смоковницу (инжир) на протяжении многих столетий. Благодаря этому данное место до сих пор носит поэтическое название Feigenwäldchen, «смоковный лес».
Но еще до этих событий, о чем свидетельствуют древнейшие хроники, в 1411 году бывший прядильщик льна по имени Генрих фон Мюльгаузен построил в этих местах отшельнический скит. Позднее к нему присоединились и другие «лесные братья». Сообща они построили здесь первую часовню.
Во время кровопролитной тридцатилетней войны монастырь был полностью опустошен и разграблен наемными солдатами. Начавшееся возрождение монастыря при маркграфе Фридрихе Вильгельме Баденском было вновь приостановлено с началом войны за Пфальцское наследство, известной также в истории под названием-война Аугсбургской лиги или война Большого альянса или война за Английское наследство или Орлеанская война или Девятилетняя война — война между Францией и Аугсбургской лигой в 1688-1697 годах.
Несмотря на множественную синонемичность и пестрое многозвучие данных названий итогом для монастыря явилось то, что он вновь был разграблен и опустошен. И все же, вопреки всем невзгодам, монахи-францисканцы занимались хозяйственной жизнью монастыря вплоть до 1826 года, когда он был окончательно секуляризирован государством: закрыт и разрушен.
В настоящее время здесь, на юго-западном склоне горы Фремерсберг, раскинулись прекрасные и элитные виноградники, на территории 5 гектаров, на которых выращивают изумительный виноград сорта рислинг, из которого впоследствии производят потрясающее и ароматное белое вино Riesling Feigenwäldchen (Klostergut Fremersberg).

Если начать свой путь от Городского музея, находящегося на перекрестке Лихтентальской аллеи и Фремерсбергштрассе, то Вам достаточно будет три четверти часа, для того чтобы добраться неспешным прогулочным шагом до монастырского угодья.
Ваши усилия будут с лихвой вознаграждены: когда Вы доберетесь до «смоковного леса», перед Вашим взором откроется потрясающий и поэтический вид на горы Шварцвальда, на элегические виноградники бывшего монастыря и на возвышающийся на горе Ибург бывший древний замок баденских маркграфов.

С 2009 года лучшие гектары виноградника на территории бывшего францисканского монастыря Фремерсберг принадлежат винодельческому хозяйству Ewald KOPP из Зинцгейм-Эбенунга. Большая часть местной виноградной лозы имеет возраст более пятидесяти лет, а уникальный характер местной почвы, состоящей из пестрого песчаника с особым минеральным составом, придает производимым здесь винам неповторимый аромат и вкус.

Стоит сказать несколько слов и об основной винодельне Ewald KOPP, расположенной в местечке Зинцгейм-Эбенунг: здание, в котором сегодня расположено винное хозяйство, было построенно в 1645 году монахами-иезуитами (подробно о Коллегии иезуитов в Бадене можно прочесть в первом путеводителе данной серии «Прогулки длиной в сигару»).

Во время войны за Пфальцское наследство, в 1689 году местное угодье было полностью разрушенно французскими войсками. Тогда же был полностью сожжен и город Баден-Баден.

В 1722 году монахи-иезуиты на месте сохранившегося свода винного подвала выстроили новое здание, которое существует до сих пор.

Еще ранее, в дохристианскую эпоху, на месте современного винодельческого хозяйства существовало огромное сельское угодье знатного римского вельможи, расположенное на Римской дороге (дорожная сеть, созданная римлянами для быстрого передвижения войск, торговых караванов и курьеров).

Впоследствии владельцем данной территории стал барон Штайн фон Райхенау, который насадил здесь роскошные виноградники.
В 1654 году поместье перешло во владении Коллегии иезуитов Бадена, продолживших винодельческие традиции бывшего владельца.

Как уже говорилось ранее в 1689 году французские войска полностью разрушили рыцарское имение, за исключением винного подвала с каменным готическим сводом, который остался в целости и сохранности вплоть до наших дней.

Впрочем, столь странную череду трагических для этой местности событий возможно объяснить необычной топонимикой данного места: согласно исторической хронике первое упоминание о поселение имело место быть в 1386 году, тогда деревня носила «поэтическое» название Ебанат (!) (от древневерхненемецкого – ebanoti, то есть «равнины»).

В начале прошлого века поместье было продано новому владельцу и теперь находится в частной собственности.

И в завершении хотелось бы несколько слов сказать о хозяине местного винодельческого хозяйства, Эвальде Коппе: этот знаменитый и знатный винодел выглядит действительно импозантно, необычно и очень героически.

По внешнему виду он похож на пирата Карибских морей. Впрочем, по поведению и манере разговора, тоже. Если бы я не знал, что это один из авторитетнейших и опытных виноделов, то, ей-богу, подумал бы, что это один из бесшабашных друзей Джека-Воробья, капитана Флинта или знаменитого корсара «золотой эры» пиратов Эдварда Тича по кличке «Чёрная борода»!
Мне даже кажется, что под его элегантным джемпером от Ralph Lauren скрывается, на груди спрятанное, черное полотнище «Веселого Роджера».

Но несмотря на свой внешний грозный вид, вино, которое он производит-выше всяких слов и похвал. Оно настолько хорошо и великолепно, что его невозможно описать словами: эмоции переполняют и не дают возможности что-то сказать. Слова здесь, право, неуместны.

При большом желании вино от Weingut KOPP можно купить даже в специализированных винных магазинах Москвы и Санкт-Петербурга: а для немецкого производителя вина это говорит о многом.

И это не только знаменитый рислинг Feigenwäldchen, произростающий на склоне горы Фремерсберг на территории бывшего францискансого монастыря, но и целая знатная «семья» неповторимых и незабываемых красных вин, созданных мастером-виноделом из сорта винограда Spätburgunder (Pinot noir).

Его обязательно надо попробовать всем, кто хочет составить для себя представление о лучших винах из Баден-Бадена.

Недаром его винные шедевры отмечены столь многими престижными и достойными наградами, включая и последнюю – Третья Лоза от известного гастрономического гида Gault Millau в 2011 году.

Совет простой: пробуйте и сами все поймете! Один глоток этого вина стоит десяти тысяч слов, сказанных в его адрес.

© Торус Торвальдссен, 2011. Баден-Баден.


Демон чревоугодия (quasi una fantasia)

Дискуссия между Пушкиным и Онегиным о превосходстве русской или французской кухни, закончившаяся к общему удовольствию дружеским распитием нескольких бутылок игристого Моэта

"Бывало, часто говорю ему: "Ну, что, брат Пушкин?" - "Да так, брат",

отвечает бывало: "так как-то всё..."

Большой оригинал".

Н. В. Гоголь, "Ревизор".

Былое нельзя воротить и печалиться не о чем,
У каждой эпохи свои подрастают леса...
А все-таки жаль, что нельзя с Александром Сергеевичем
Поужинать в «Яр» заскочить хоть на четверть часа.

Б. Ш. Окуджава

Раннее утро на Лихтентальской аллее.

Теплый прозрачный воздух раннего мая, что за прелесть и очарование, что за буйство красок природы! Веселое чириканье птах. Умиротворенность и нега, розлитая в теплом весеннем воздухе. Редкий пешеход совершает моцион в это время дня, и кажется, что ты-один на один с природной стихией, погруженной еще в сладостную полудрему весеннего солнечного утра.

Но чу! Кто там, в легкой утренней дымке приближается к нам, грациозно помахивая тростью с серебрянным набалдашником? В черном элегантном цилиндре на голове, небрежно и щегольски надетом? Кто этот бонвиван, нарушивший наше уединенье? А вот и еще один, идущий вслед за ним, с шейным бантом цвета изумруда и в залихватских пижонистых клетчатых брюках. Кто эти два джентельмена, оживленно беседующие друг с другом в столь ранний час прелестного майского утра?

За мной, читатель! Послушаем о чем они говорят! А заодно и разузнаем, кто эти господа.
И откуда.

Без предисловий, сей же час
Позвольте познакомить вас.
Онегин, добрый мой приятель,
Родился на брегах Невы,
Где, может быть, родились вы
Или блистали мой читатель;
Там некогда гулял и я:
Но вреден север для меня.

Ба, знакомые все лица! Но откуда? Какими судьбами? Средь шумного бала, случайно! Кто ж не узнает этого смуглолицего красавца-жуира с густыми смолянными бакенбардами, горящими черными глазами, с язвительной улыбкой на толстых ганнибаловых губах?
Александр Сергеевич, голубчик, каким ветром занесло Вас в наши райские кущи? Ай, да, Пушкин! Ай, да, сукин сын!

А кто же это рядом с Вами, позвольте узнать? Уж не он ли это, не может быть? Ну, да, конечно, а кто же еще! Судите сами:

Острижен по последней моде;
Как dandy лондонский одет...

Это ж Онегин! Сибарит и бонвиван! Ай, да, молодцы ребятки, рассказывайте, какими судьбами в наших пенатах? Никак случайно?

Пушкин: - Да, нет, батенька, не случайно и очень даже нарочно! Проголодались, вот и решили сделать остановку, чтоб закусить и выпить по случаю!

Онегин: - Да-с, милейший, где тут у Вас приличная ресторация имеется? Чтоб закусить, так закусить и чтоб выпить, так выпить, а не кот наплакал! Мы с Александром Сергеевичем подустали от долгой дороги, дак, не грех бы и откушать по-свойски! Ведите нас, Вергилий, в Лукуллово царство!

Автор: - Да, вот позвольте, хотя бы вот этот ресторан, прямо напротив нас, за рекой. Называется Brenner’s Park Restaurant, место вполне приличное. Сам Ельцин там откушивал.

Онегин: - А кто это, mon chérie?

Пушкин: - Я тебе потом расскажу как-нибудь!

Итак, спустя какое-то время мы, втроем оказались в просторных светлых залах и расположились за девственно-белой скатертью огромного стола, на котором в лучах солнца блестело столовое серебро приборов и тонкий и звучный богемский хрусталь бокалов.

Brenner’s Park Restaurant (Баден-Баден): Жаренный морской язык (дуврский палтус) по-бретонски с шафрано-томатным муссом, каперсами, мангольдом и картофелем.

Но мы, ребята без печали,
Среди заботливых купцов,
Мы только устриц ожидали
От цареградских берегов.
Что устрицы? пришли! О радость!
Летит обжорливая младость
Глотать из раковин морских
Затворниц жирных и живых,
Слегка обрызгнутых лимоном.
Шум, споры — легкое вино
Из погребов принесено
На стол услужливым Отоном;
Часы летят, а грозный счет
Меж тем невидимо растет.

А. С. Пушкин, «Путешествие Онегина»,
1829-1830.

Пушкин: - Нет кухни лучше русской! Все в ней просто и здорóво! Я как в Болдино поселяюсь затворником осенью, так все обедаю картофелем да гречневой кашей. Ну, иногда, конечно, от скуки или, наоборот, от перевозбуждения, это бывает, когда распишусь и напишу пропасть, открою себе бутылку шампанского во льду, смотрю, как рюмка стынет от холода, пью медленно, радуясь от того, что жизнь хороша! Пью Моэт, читаю Бомарше! Потом гуляю по парку.

Онегин: - Но все же, нам, русским далеко до французской кухни: там у них такие деликатессы, такие фрикасе! Бывало, прикоснешься к «страсбургскому пирогу» у Талона, так за уши не отташишь!

Пушкин: - Не спорю, вкус у француза, конечно, есть! И вкус весьма утонченный, mon ami.
Но против наших, исконно русских кулинарных шедевров у них кишка тонка: наваристая ушица с осетринкой и налимьими молоками, к примеру, или кундюмы с белыми грибами из деревенской печи со сметанкой.

А что Вы скажите, сударь мой, по поводу холодной ботвиньи с осетриной, тертой белорыбицей и свежей зеленью? Хороша поди ботвинья в жаркий летний день на деревенской террасе, да, под рюмку ледянной анисовой водочки из запотевшего от холода штофа.
Онегин: - Да, неплохо! Но французские соусы для мясных блюд, грибные жюльены, нежнейшие каплуны, тушенные в красном бургундском вине, а аппетитный coq au vin? А провансальский рыбный супчик Буйабесс из морепродуктов, омаров и шафрана, с поджаренным багетом и с соусом rouille? С охлажденным Шабли или Entre deux mers? Что скажете на это Вы, сударь?
Пушкин: - А то, что лучше няни из бараньего желудка, начиненного гречневой кашей, мозгом и ножками ничего не может быть! Эдакой няни Вы не будете есть у своих французских поваров, там вам черт знает что подадут!

Онегин: - Однако, Александр Сергеевич, голубчик Вы мой, а как насчет деликатного салата от месье Оливье? С рябчиками, раковыми шейками, черной паюсной икоркой. Тоже французский опус, а никак не наш, калужско-рязанский расстегай!

Пушкин: - Салатик знатный, это бесспорно! Помнится в былые времена частенько мы его в Сандунах с Денисом Васильевичем под зубровку кушали. И сколько съели, уму непостижимо! Я правда потом на арак с брусничной водой перешел, а Давыдов тот всегда верен зубровке был.

Но соглашусь с тобой, мой друг, я лишь отчасти: хоть Оливье и был французом, но больше всего этого салата едят в России. Он у нас, как праздничное блюдо. В ресторации, опять же, подают. Да, и за границей называют его «русским салатом». А это, что значит? Что салат этот-русский!

Автор: - Милейшие мои друзья, бросим этот мелочный спор и лучше выпьем чего-нибудь бодрящего, да закусим по-свойски!

И мы пригласили жестом официанта к нашему столику.

Кельнер: - Чем могу служить господа?

Пушкин: - А ты сооруди-ка нам, братец, чего-нибудь закусить, да выпить! Если чего лишнего принесешь, ругаться не станем, а за недостачу ответишь! Давай-ка для начала зубровки нам, капель пятьсот!

Кельнер: - Зубровки не держим-с!

Пушкин: - И весьма напрасно, мой друг! Зубровка-это прекрасное дополнение к горячему грибному жюльену или к салату от месье Оливье, например. Тогда неси нам ледянного Моэту, бутылки две!

Кельнер: - Чем закусывать будете? Икра свежая? Семга? Расстегайчики? А может балычок? янтаристый? С Кучугура, так степным ветерком и пахнет. Мы его по блату у симпозиума перестраховщиков оторвали! Особенно рекомендую натуральные котлетки а-ля Жардиньер. Телятина, как снег белая. От князя Меньшикова получаем-с, что-то особенное...

Онегин: - Тащи все, милейший! Да, не забудь сперва горячий жюльен с шампиньонами подать! А поросенок есть с хреном и со сметаною?

Кельнер: -Есть.

Онегин: -А кулебяка с сомовьим плёсом?

Кельнер: -И кулебяка есть. И расстегайчики. И белорыбка с огурчиком...
Опять же для Вашего удовольствия, судари мои, селяночка с осетриной, со стерлядкой. Лососинка страсбургская, спаржа, как масло, лимбургский сырок.

Пушкин: -Давай все сюда! И стерляжью уху с налимами и молоками тоже неси!
А мы пока полистаем вашу карту блюд, посмотрим, что у вас здесь интересного есть.

А в это время на стол в блестящем серебрянном ведёрке взграмоздилась элегантная пузатая и ледянная бутылка Moët & Chandon Brut Imperial, похожая на залихватского разухабистого ферта-сибарита с пурпурной бабочкой на шее.

Кельнер наполнил бокалы игристыми струями благородного напитка, мы звонко чокнулись богемским хрусталем и с удовольствием осушили бокалы.

Александр Сергеевич процитировал самого себя:

Я пью один, и на брегах Невы
Меня друзья сегодня именуют...
Но многие ль и там из вас пируют?
Еще кого не досчитались вы?

Онегин: - Ах, Александр, но Вы же не один, к чему вся эта меланхолия?

Пушкин: - Я и в толпе-всегда один и в гуще дружеской попойки. И на балу. Мое одиночество-метафизически, mon ami. Но все это пустое, где же наши закуски? Разливайте, голубчик, еще по одному бокалу! Да, кстати, судари мои, мы так и не выяснили, чем потчуют в этом заведении.

Между тем на стол подали икорку белужью парную и паюсную ачуевскую в большом серебрянном жбане со льдом.

Выпив шампанское, мы закусили черной икрой.

Пушкин: - Выбор кушаний здесь, однако, прелестный! Полюбуйтесь, господа, хотя бы вот это: Жаренный морской язык или дуврский палтус по-бретонски с шафрано-томатным муссом, каперсами, мангольдом и картофелем.

Или, к примеру, Филе трески с трюфелями из Перигора, с маринованным в красном вине луком-шалот, шпинатом и деликатным овощным пюре из корня петрушки. Звучит, по-моему не плохо!

А вот, еще один кулинарный опус: Морские гребешки из Шотландии с деликатным соусом из черных перигорских трюфелей. Прекрасно, прекрасно, судари Вы мои!

Шампанское пошло на ура: на смену выпитым поступали все новые зеленые бутылки превосходного Моэта и мы уже потеряли им счет. Я сам на протяжении этого обеда выпил семнадцать бутылок шампанского, клянусь усами поручика Кувшинникова!

Атмосфера была великолепная. Наша небольшая дружеская попойка превратилась в именины сердца, в этакий залихватский soire intime. Александр Сергеевич читал нам свои стихи, Онегин все рассказывал о своих дуэлях: все сокрушался о том, что пристрелил какого-то Ленского.

Но ты, Бордо, подобен другу,
Который, в горе и в беде,
Товарищ завсегда, везде,
Готов нам оказать услугу
Иль тихий разделить досуг.
Да здравствует Бордо, наш друг!

Вскоре перешли на бордосские вина. Пушкин так развеселился, что называл Бордо просто «бурдашкой»: "Принеси-ка, брат, говорит, бурдашки!". Это он кельнеру всякий раз кричал, когда шампанское закончилось. Выпили все вчистую! После нас приехал какой-то князь, послал за шампанским, так нет ни одной бутылки во всем ресторане, мы все выпили.

Да, забыл сказать, что на горячее мы заказали жаренного морского языка по-бретонски с шафрано-томатным муссом, каперсами, мангольдом и картофелем. Ни с чем несравнимое удовольствие! Под это дело шеф-повар ресторана где-то из дальней комнатки, которая называется у него особенной, достал нам славную бутылку раритетного клико-матрадура, это значит двойное клико. Ах, какой был славный обед!

Огонь потух; едва золою
Подернут уголь золотой;
Едва заметною струею
Виется пар, и теплотой
Камин чуть дышит. Дым из трубок
В трубу уходит. Светлый кубок
Еще шипит среди стола.
Вечерняя находит мгла...

Будете как-нибудь с оказией в Brenner’s Park Restaurant, обязательно попробуйте рыбное блюдо «Жаренный морской язык по-бретонски с шафрано-томатным муссом, каперсами, мангольдом и картофелем» и непременно в сопровождении охлажденного Моэта (думаю, что уже завезли!). Выше всяких похвал! Пальчики оближите, обещаю! Клянусь здоровьем дяди Онегина!

В дополнение к вышесказанному, настоятельно Вам рекомендую, мой добрый читатель, для посещения, а также гастрономических и вакхических удовольствий, следующие весьма достойные заведения:

Рустикальный, традиционно-шварцвальдский ресторан «Глухарь» (Auerhahn), расположенный в одном из предгорных районов Баден-Бадена, Герольдзау, на расстоянии нескольких километров от знаменитого романтического водопада.

Из блюд, предлагаемых рестораном, безусловно, достойны Вашего внимания следующие кулинарные шедевры: «Карпаччо из косули под соусом из грецких орехов и грибным тартаром», «Жаренная в миндальном масле баденская форель по рецепту дочери мельника», «Тушенное мясо дикого кабана с каштанами, с картофельными клецками и брусничным соусом».

Перед трапезой, не упустите уникальную возможность для собственного удовольствия и пробуждения аппетита совершить незабываемую прогулку к знаменитому водопаду в Герольдзау, пройдя вдоль реки, по романтической лесной тропинке, вьющейся среди массива реликтового леса Северного Шварцвальда.
Право, прогулка к дикому лесному водопаду-это ни с чем несравнимое ощущение!

Классический французский ресторан Le Jardin de France, расположенный в центре Баден-Бадена, прямо напротив бывшей розовой виллы князя Гагарина, предложит Вашему вниманию весьма утонченные гастрономические удовольствия.

Здесь правит бал «высокая кухня» и несравнимый мэтр Стефан Бернар, а отсюда результат: миниатюрные и элегантные порции фуа-гра во всевозможных вариациях, морские гребешки, бретонские лангустины и иные кулинарные изыски и... весьма внушительный счет.

Что устрицы? пришли! О радость!
Летит обжорливая младость
Глотать из раковин морских
Затворниц жирных и живых,
Слегка обрызгнутых лимоном.
Шум, споры — легкое вино
Из погребов принесено
На стол услужливым Отоном;
Часы летят, а грозный счет
Меж тем невидимо растет.

Ресторан Altes Schloss. Если Вы случайно или нарочно окажитесь возле руин знаменитого Старого замка, нависающего своей колоссальной громадой над Баден-Баденом, обязательно и непременно Вы должны попробовать местный знаменитый Teufelsalat («Дьявольский салат») в филигранном исполнении шеф-повара ресторана.

Это необыкновенно вкусное и экзотически-пикантное блюдо: разнообразные листья зеленого салата, свежие овощи, варенное яйцо, тонкие полоски нежнейшей варенной говядины и необычайно аппетитный «огненный» соус, рецепт которого хранится до сих пор в секрете.
Кроме всего прочего, «Дьявольский салат» сервируют на средневековый манер и повар лично при Вас смешивает все ингредиенты.

Также в ресторане Altes Schloss имеются к Вашему удовольствию потрясающие и ароматные ягодные вина, приготовленные по старинному рецепту: вишневое, черничное, ежевичное и другие. Попробуйте их обязательно, это незабываемое ощущение и неповторимое наслаждение, клянусь здоровьем последнего Баденского маркграфа!

© Торус Торвальдссен, 2007-2012. Баден-Баден